Ненависть и любовь способны трансформироваться из одной в другую, однако речь все же не идет о простой симметрии. Ненависть угрожает существованию объекта, но более глубоко очерчивает границы Я, сопрягая свои силы с силами нарциссизма*, с любовью Я к самому себе. Различия между Я и другим стремятся к упразднению, если их удерживают искусственно, насильно (между сербом и хорватом, между хуту и тутси), нарциссизм сводится к «небольшим различиям», велика опасность, что ненависть яростно разрушает то, что реальность рискует смешивать. Чистота (расы), депортация, чистка (этническая)… Я*, чистота и ненависть обитают на одной территории.
Прежде чем стать деструктивной, ненависть разделяет. Мы обязаны ей первым различием между внутренним и внешним: что нравится ребенку – он проглатывает; что не нравится, он отвергает – выплевывает. Я, преследуя собственное удовольствие, интроецирует хорошее и выбрасывает плохое. «Ненавистное, чуждое Я, и внешнее, прежде всего, идентичны» (Фрейд). Ненависть создает объект*, она объективирует его, ее парадокс состоит в том, что она позиционирует, утверждает и признает в той же мере, в какой пытается опровергнуть мнение того, в кого она метит.
Объект (частичный, тотальный, переходный)
«Она смотрит и видит – какой объект для глаз любовницы!
Ипполит распластался, безучастный и отчужденный»
Объект желания, любви или ненависти… в психоанализе это тот же объект, что и в трагедии. Независимо от того, относится ли его реальность к внешнему миру или к миру фантазма*, он является тем, через что влечение пытается получить свое удовлетворение. Среди различных компонентов влечения* он является самым переменчивым («Капризный обожатель тысячи разных объектов» – Расин), и это нашло свое отражение в выражении «тип женщин» (или мужчин). Все же следует определить оттенки: единичность «типа» предполагает, что за «разными объектами» проглядывает единственный объект привязанности или неприязни, откуда мы догадываемся, что главная привязанность сохраняется к первым объектам, объектам инфантильной любви. «Найти объект фактически означает найти его вновь» (Фрейд), – а за случайностью встречи угадывается сила судьбы.
«Что означает слово объект? Грудь, которую женщина обнажает» (Кинар). Женщина? Сначала первая из них, ибо грудь предшествует матери, первый объект – это частичный объект, парциальный, являющийся витальным, кормящим и сладострастным одновременно. Прежде чем разные формы сексуальности (оральная, анальная, тактильная, визуальная…) собираются под знаком Эроса, прежде чем они намечают или создают цельный, или тотальный, объект, они распространяются и возбуждают абсолютно все. Случается также, что объект на всю жизнь остается частичным, верным образу фетишиста*, который из всего тела женщины запоминает лишь бюст, сжатый в корсете, или только лицо, на котором удерживается взгляд, которое принято называть зеркалом души и которое является представителем тотального объекта.
Objectus, объект – это то, что выставлено напоказ, перед кем-то… Объект противопоставляется, он «объективирует» свою инаковость психического субъекта. Этим он больше обязан отрицающей ненависти*, чем любви, создающей смятение. «Винникотту мы обязаны более прогрессивной и в то же время более детализированной концепцией психогенеза объекта». Первый объект не только частичный, но и тот, на который младенец переносит свою привязанность к матери в ее отсутствие. Является ли он частью Я*, противится ли ему? Почти нет различий между углом подушки, которую сосет младенец, куском ткани, который он держит между пальцами, и плюшевым мишкой, между его кожей и кожей материнской груди.
Оральный (оральность)
В период правления Женевской Республикой Кальвин поощрял торговлю пряностями, но в то же время запрещал подданным употреблять их во избежание излишнего возбуждения дворцовой челяди! Значительно раньше монахи Средневековья со злобными проклятьями преследовали «кокетство» женщин, они это делали с такой же энергией и яростью, с которой осуждали внебрачные телесные связи, блуд, поскольку подозревали, что этот язык флирта позволяет окольным способом высвободить свою сексуальность.
Рот является сексуальным органом, и одна из разновидностей предварительных ласк как нельзя лучше напоминает нам об этом. Многое можно сказать об удовольствии* и отвращении, связанных со ртом, о блаженстве гурмана, у которого слюнки текут, о больном анорексией, отказывающемся его открывать, не обойдя вниманием и грешного балагура. Рот может стать половым органом, как и другие части тела, к примеру, грудь, одновременно получающая и отдающая удовольствие, чаще всего бессознательно. Первый опыт удовольствия связан скорее с разными частями тела, чем с одной-единственной.
Начало психической жизни тесно связано со ртом, первым действием Я* является инкорпорация*; вначале нет никакой разницы между питанием/поглощением и любовью, выплевыванием/отвержением и ненавистью. Когда все идет своим чередом, психическое частично отрывается от этой первичной соматической модели. Однако так происходит не всегда, особенно в случаях алкоголизма и нарушения пищевого поведения, а также и в других, менее драматичных формах: сколько мужчин находят свое «счастье» только лишь при условии превращения своей партнерши или жены в «кормящую мать», часто заставляя ее при этом во всем им потакать.
Оно (бессознательное)
«Я есть другой» (Рембо). Поэт интуитивно постигает, а психоаналитик формулирует гипотезу: нет ничего самого значимого в жизни человека, в его страданиях и радостях, как нет ничего самого чрезмерного в его страстных желаниях или в отвращении, что не нашло бы своего начала в определенном месте психики, недоступном для сознания. Схватка между психическими персонажами иногда пробивается наружу, когда Я* сновидца посреди развернувшегося сновидения, осажденного кошмарными образами, явившимися невесть откуда, зря старается уверить себя: «Это всего лишь сон», – перед тем, как решиться ускорить пробуждение, чтобы полностью избавиться от ночного нашествия прорывающегося наружу Неизвестного.
«Это было сильнее меня, это ускользнуло из-под контроля, это появилось так, вдруг…». Ошибочное действие*, сновидение*, симптомы* сами по себе не предупреждают о присутствии чего-то или кого-то другого, в чьи одежды рядится бессознательное, равно как и те моменты жизни, в которых сознание и разум чувствуют себя переполненными, затопленными изнутри чем-то более сильным. Не существует ни одного нашего выбора, будь то выбор объекта любви*, интересной для нас профессии, волнующего нас художественного произведения, который не уходил бы корнями в детский опыт и в значимые для нас события. «Бессознательное – это инфантильное» (Фрейд); но не все детское, а лишь его скрытые и запечатленные следы, которые невозможно стереть. Бессознательное игнорирует время, как и противоречия (любовь* и ненависть* адресованы одному и тому же объекту), словно издеваясь над реальностью. Психоаналитический опыт подтверждает эту гипотезу, парадоксальным образом поддерживая неуловимый характер бессознательного, который можно уловить только лишь посредством его дериватов. Бессознательное как вещь в себе, на этот раз психоанализ обращается к заслугам интуиции философов (Кант).
От бессознательного к Оно меняется лишь название, а также акцент – его образ становится более размытым и хаотичным. Оно… инаковость бессознательного становится более безликой по ту сторону вытесненных желаний, которые в поисках выхода, стремясь к жизни, пытаются осуществиться, но на них оказывает враждебное, разрушающее давление влечение, очарованное небытием, – влечение к смерти*.
Отец
«Материнство доказано свидетельством здравого смысла, в то время как отцовство является конъюнктурой, построенной на дедукции и на постулате» (Фрейд). Мать – достоверность, отец – гипотеза, возможно, самая первая из всех. Является ли в принципе любая теория отцовской? Сексуальная теория происхождения («Откуда берутся дети?»), первая из всех сексуальных теорий, является для молодого исследователя способом задаться вопросом о вкладе того, кто ставит под угрозу его место возле матери.
Не может существовать ничего такого, включая отцовское присутствие, что могло бы служить гарантией психического здоровья; немало психических расстройств, не только безумие Шребера, берут свое начало в патологических отношениях с отцом. Несмотря на это мы почти уверены, что психическое здоровье невозможно, покуда персонажи первой пары, мать и дитя, не отделятся друг от друга без появления третьего, вторгающегося в их дела. Отец является классическим представителем того, кто выполняет функцию символизации, позволяющей психической жизни избежать путаницы и признать различия* (полов, поколений…).
Как получается, что образ отца, гуляющего за руку со своим ребенком, часто вызывает больше эмоций, чем если бы мать делала то же самое? Неопределенность отца является не только обетованием для жизни духа, пробуждением теоретической любознательности, она превращает его любовь, маловероятную по существу, в выбор, в любовь, ожидаемую с надеждой, несмотря на то, что она не проистекает из природной необходимости. Можно и вовсе не иметь отца, но тогда его значимость становится еще больше, в этом случае она нередко является бесценной.
Настойчивый акцент на символической функции отца (Лакан) привел к тому, что было предано забвению его либидинальное участие и соблазняющая роль. Что труднее всего проработать девушке? Увидеть в глазах своего отца желание, объектом которого является она сама, или не увидеть ничего?