Саму дорогу я видел так же отчетливо, как самшитовую линейку на зеленом сукне скатерти. Это вызвало у меня приятное предвкушение того, что я вот-вот сумею ускориться после того, как продвигался по густо заросшим горным холмам с большим трудом. Проезжая, я не заметил ни одного сельского дома, лишь убогие хижины у дороги, которая на протяжении более двадцати миль оставалась практически непроходимой. Теперь, находясь не так далеко от предполагаемого места остановки, я надеялся на лучшее состояние дорог, в частности – на этом прямом участке равнины.
Как только я начал осторожно съезжать по крутому длинному склону, деревья вновь обступили меня и я потерял долину из виду. Нырнув в лощину, я поднялся на гребень следующего холма и снова увидел дом, но уже не так далеко внизу, как раньше.
Высокий камень бросился в глаза, застав меня врасплох. Разве я не счел, что он стоит напротив дома возле сада? Теперь стало очевидно, что камень находился слева от дороги к дому. Я размышлял об этом лишь мгновение, пока преодолевал гребень. Затем обзор снова оказался скрыт, и я стал вглядываться вперед в ожидании следующей возможности увидеть этот камень.
Миновав второй холм, я увидел кусочек дороги лишь мельком и не мог утверждать наверняка, но, как и вначале, мне показалось, что высокий камень был справа от дороги.
На вершине третьего, последнего, холма я взглянул вниз на дорогу, заслоненную деревьями, и увидел ее четко, как если бы смотрел в подзорную трубу. Я различил белый контур, который принял за высокий камень. Он был справа.
Я спустился в последнюю лощину. Въезжая на дальний склон, я неотрывно смотрел вверх, на дорогу. Добравшись до вершины холма, я обратил внимание, что высокий камень был справа от меня и его плотно обступили несколько кленов. Я выглянул, сначала в одну сторону, затем в другую, чтобы осмотреть шины, и надавил на рычаг.
Летя вперед, я посмотрел перед собой и увидел высокий камень: он был слева от дороги! Было по-настоящему страшно, я почти оцепенел. Внезапно захотелось остановиться, внимательно посмотреть на этот камень и решить, был ли он справа или слева – а то и вовсе посреди дороги.
В замешательстве я перешел на максимальную скорость. Машина понеслась вперед, и тут случилась беда. Я потерял управление, свернул влево и врезался в большой клен.
Придя в чувство, я понял, что лежу на спине в сухой канаве. Последние лучи солнца метали копья золотого и зеленого света сквозь кленовые ветви надо мной. В первой моей мысли странным образом смешались осознание красоты природы и осуждение собственной поездки в одиночку – об этой прихоти я после жалел еще не раз. Затем мой разум прояснился, и я сел. Я оказался цел: крови не было, кости не сломаны, и, несмотря на потрясение, обошлось без серьезных ушибов.
Потом я увидел мальчика. Он стоял на краю гаревой дорожки у канавы. Коренастый, крепкого сложения, босой, в закатанных до колен штанах и желто-коричневой рубашке с открытым горлом. Ни куртки, ни шляпы на нем не было. Белокурый, с взъерошенными волосами, он был весь в веснушках и с отвратительной заячьей губой. Мальчик переминался с ноги на ногу, шевеля пальцами ног, и ничего не говорил, а только пристально смотрел на меня.
Я поднялся и пошел осматривать место аварии. Зрелище оказалось удручающее. Машина не взорвалась и даже не загорелась, но повреждения не оставляли надежды на благополучный исход. Куда бы я ни посмотрел, все выглядело разбитым сильнее, чем остальное. Лишь две мои корзины с продуктами, словно по циничной воле случая избежав крушения, лежали в стороне невредимые: даже бутылки в них не разбились.
Пока я оценивал сложившуюся ситуацию, выцветшие глаза мальчика непрерывно следили за мной, однако он не произнес ни слова. Убедившись в собственной беспомощности, я выпрямился и обратился к нему:
– Далеко ли до мастерской?
– Восемь миль, – ответил он. У мальчика был тяжелый случай волчьей пасти, и я едва сумел разобрать, что он сказал.
– Можешь отвезти меня туда? – спросил я.
– Тут некому везти, – отозвался он. – Ни лошадей, ни коров нет.
– А до ближайшего дома далеко? – продолжил я.
– Шесть миль, – ответил он.
Я посмотрел на небо. Солнце уже село. Взглянул на часы: было семь тридцать шесть.
– Можно заночевать в вашем доме? – спросил я.
– Можете зайти, если хотите, – сказал мальчик, – и поспать, если сможете. Дом неухожен, мама три года как умерла, а папа уехал. Есть нечего, кроме гречневой муки и протухшего бекона.
– У меня еды вдоволь, – ответил я, берясь за корзину. – Только понесешь ту корзину, хорошо?
– Вы можете зайти, если считаете нужным, – сказал он, – но вам придется самому нести свои вещи.
Мальчик говорил не грубо, не резко, а будто мягко сообщая о безобидном факте.
– Хорошо, – сказал я, поднимая вторую корзину, – показывай дорогу.
Двор перед домом был очернен тенями дюжины необъятных айлантов. Под ними росли небольшие деревца, а подле них пробивалась сырая поросль высоких рядов густой, лохматой, спутанной травы. К дому вела узкая, извилистая тропа, по-видимому некогда служившая дорожкой для экипажей, однако ею более не пользовались, и она заросла травой. Даже здесь пробивалось несколько ростков айланта, и воздух отдавал неприятным запахом его корней и стойким ароматом цветов.
Дом был выложен из серого камня, и такой же окрас приобрели выцветшие зеленые ставни. Вдоль фасада на небольшом возвышении размещалась веранда без балюстрады и перил. На ней стояло несколько ореховых кресел-качалок. На крыльцо выходило восемь закрытых ставнями окон, а меж ними – широкая дверь с маленькими фиолетовыми стеклами по обе стороны и фрамугой сверху.
– Открой дверь, – сказал я мальчику.
– Сами откройте, – ответил он, без неприязни, без оскорблений, однако таким тоном, что нельзя было не принять его предложение как само собой разумеющееся.
Я поставил корзины и осмотрел дверь: она была закрыта на защелку, но не заперта. Распахнувшись с ржавым скрежетом петлей, на которых непрочно висела, она, поворачиваясь, оцарапала пол. В проходе пахло плесенью и сыростью. Внутри с обеих сторон показалось еще несколько дверей, и мальчик указал на первую справа.
– Можете занять ту комнату, – сказал он.
Я открыл дверь. В сумраке от переплетенных снаружи деревьев, навеса над верандой и закрытых ставней я мало что мог различить.
– Принеси-ка лучше лампу, – сказал я мальчику.
– Лампы нет, – тотчас ответил он. – И свечей нет. Обычно я ложусь спать до темноты.
Я вернулся к «останкам» своего транспортного средства. От всех четырех моих ламп остались лишь груды металла и стеклянные осколки. Фонарь раздавило всмятку. Зато я всегда носил свечи в чемодане. Их я нашел треснувшими и помятыми, но они все еще остались пригодными. Я принес чемодан на крыльцо, открыл его и достал три свечи.
Войдя в комнату, я увидел, что мальчик стоял там же, где я его оставил. Я зажег свечи. Стены были побелены, пол голый. Здесь пахло плесенью, но кровать выглядела свежеприготовленной и чистой, хотя на ощупь была холодной и влажной.
Смазав свечу парой капель ее же воска, я установил ее на уголок жалкой, слегка расшатанной конторки. В комнате больше ничего не было, кроме двух стульев с плетеными сиденьями и небольшого столика. Я вышел на крыльцо, занес чемодан, положил его на кровать, поднял все оконные рамы и раздвинул ставни. Затем попросил мальчика, который молча стоял на месте, показать мне кухню. Он повел меня прямо через холл в заднюю часть дома. Кухня оказалась велика, но из мебели были только сосновые стулья, лавка и стол.
Я прикрепил две свечи к противоположным концам стола. На кухне не нашлось ни печи, ни плиты – лишь большой очаг, пепел в котором имел такой запах и вид, словно пролежал там целый месяц. Дрова в сарае оказались достаточно сухими, но даже они отдавали несвежим запахом подвала. Топор и резак пусть были ржавые и незаточенные, но сгодились, так что вскоре я смог разжечь огонь. К моему изумлению, несмотря на жаркий вечер середины июня, мальчик, изобразив на своем безобразном лице кривую улыбку, склонился почти к самому пламени и, выставив вперед руки, принялся спокойно греться.
– Тебе холодно? – спросил я.
– Мне всегда холодно, – отозвался он, еще ближе наклоняясь к огню, отчего, как мне казалось, должен был непременно обжечься.
Я оставил мальчика в таком положении и отправился искать воду. Насос обнаружился в рабочем состоянии и с еще не высохшим клапаном, но мне понадобилось приложить огромные усилия, чтобы наполнить две прохудившиеся бадьи, которые я нашел рядом. Вскипятив воду, я занес корзины с крыльца. Затем вытер стол и выставил свою еду: холодную курицу, холодную же ветчину, белый и серый хлеб, маслины, джем и пирог. Когда жестянка с супом нагрелась и сварился кофе, я придвинул к столу пару стульев и позвал мальчика, чтобы он присоединился ко мне.
– Я не голоден, – сказал он. – Я уже поужинал.
Таких мальчиков я еще не видывал. Все знакомые мне мальчишки были крепкими едоками, всегда готовыми поесть. Я сам чувствовал голод, но почему-то, когда я притронулся к еде, аппетит пропал и она едва приходилась мне по вкусу. Вскоре я закончил ужин, накрыл огонь, задул свечи и вернулся на крыльцо, где опустился в одно из кресел-качалок и закурил. Мальчик тихо проследовал за мной и уселся на доски крыльца, прислонившись к колонне и спустив ноги на траву.
– Чем ты занимаешься, – спросил я, – когда отца нет?
– Просто слоняюсь вокруг, – сказал он. – Валяю дурака.
– Далеко ли до ближайших соседей? – спросил я.
– Соседи сюда не ходят, – сообщил мальчик. – Говорят, боятся призраков.
Такой ответ меня не слишком потряс: это место имело все черты дома, населенного призраками. Я дивился лишь манере мальчика говорить, словно сообщая факты, как если бы он утверждал, что соседи всего-навсего боятся злой собаки.
– Ты когда-нибудь видел здесь призраков? – продолжал я.
– Никогда не видел, – ответил он легко, будто я спрашивал о бродягах или куропатках. – Никогда не слышал. Иногда словно чувствую, что они рядом.