Кинжал лежал на столе, странный и достаточно опасный, однако по-прежнему такой, каким Эттуотер всегда его помнил. Впрочем, сильнее удивило то, что его кресло, стоявшее у стены, каким-то образом переместилось на шесть футов и теперь находилось вплотную к столу. Нет сомнений, в своей задумчивости он сам придвинул кресло ближе к кинжалу, приковавшему его взгляд… Огромный колокол Сен-Сюльпис продолжал звенеть, монотонно призывая на молитву Пресвятой Богородице.
Эттуотер замерз едва не до дрожи. Закинув кинжал в выдвижной ящик, он повернулся, чтобы выйти прогуляться. По своим часам он понял, что сейчас намного позднее, чем ему казалось; очевидно, его задумчивое состояние длилось довольно долго. Вполне вероятно, он даже успел задремать.
Медленно Эттуотер спустился вниз и вышел наружу. Гуляя, он чувствовал, как ему все сильнее становится стыдно за себя, ибо пришлось признать, что по какой-то необъяснимой причине он боялся комнаты. Ни в одной комнате с репутацией про́клятой он не видел и не слышал ничего такого, чего можно было бы ожидать, и даже не слыхал о подобных случаях. Эттуотер не мог отделаться от мысли, что, будь иначе, даже испытал бы облегчение. А здесь его преследовало навязчивое всепоглощающее ощущение иного присутствия – чего-то гнусного, нечеловеческого, почти физически отталкивающего. Вместе с тем это было не обыкновенное присутствие, а скорее сила, непреодолимое влияние – таким оно запомнилось ему. Однако воспоминания постепенно улетучивались, пока он гулял в сгущающихся сумерках. Эттуотер подумал об однажды прочитанном им рассказе, где повествовалось о доме с призраками, оказавшимся таковым в действительности, – но населял его лишь дух страха. То же было и с его комнатой, доказывал себе Эттуотер. Он разозлился, когда убедил себя в том, что позволил фантазии – духу страха – одолеть его.
В тот вечер Эттуотер вернулся с твердым намерением не потворствовать своему безрассудству. Он ничего не видел и не слышал. Он решил: когда появится что-нибудь осязаемое, тогда и разберемся. Эттуотер разделся и лег в постель, намеренно оставив подле себя свечу и спички на всякий случай. Он ожидал, что ему будет трудно уснуть, во всяком случае – сразу же, но, едва улегшись, тотчас провалился в тяжелый сон.
Утром его разбудил слепящий солнечный свет, проникающий сквозь окно, и Эттуотер сел, сонно глядя перед собой. Должно быть, он спал без задних ног. Впрочем, он видел сны, и они были ужасны. Его голова болела так сильно, как ранее с ним не бывало, и он чувствовал себя еще более уставшим, чем до того, как отправился в постель. Эттуотер упал обратно на подушку, но легкое касание тут же отозвалось звенящей болью. Встав с кровати, он зашатался. Все говорило о том, что он пьян, несказанно пьян от дешевого пойла. Его сны были кошмарны; Эттуотер помнил лишь, что они были весьма дурными, но в чем заключалась их суть – ускользнуло от него окончательно. Он протер глаза и удивленно воззрился на стол: на нем лежал кривой кинжал с птичьей головой и оком красного камня. Лежал точно так же, как вчера, когда Эттуотер наблюдал за ним. Он готов был поклясться, что швырнул этот же кинжал в ящик. Быть может, ему это лишь пригрезилось. Как бы там ни было, теперь он аккуратно положил кинжал в ящик и, все еще мучаясь головной болью, оделся и вышел из квартиры.
На площадке ниже его привечал стоявший у себя в дверях старый гравер, спросивший:
– Боюсь, месье спал не очень хорошо?
Эттуотер несколько неуверенно возразил, что спал превосходно.
– И до сего момента не видел и не слышал никакого призрака, – добавил он.
– Вот как? – спросил старик, приподняв брови. – Совсем ничего не слышали? Весьма удачно. Здесь внизу мне показалось, что месье всю ночь беспрерывно ходил. Вне всякого сомнения, я ошибся. И конечно, вне всякого сомнения, я могу поздравить месье с тем, что он разрушил столь зловещую традицию. Нас более это не побеспокоит, месье повезло родиться со столь храбрым сердцем.
Он улыбнулся и вежливо поклонился, однако спускающегося по лестнице Эттуотера проводил озадаченным взглядом.
После часовой прогулки Эттуотер взял кофе и булочку и уснул в кресле. Впрочем, ненадолго, и вскоре он встал и покинул кафе. Он чувствовал себя лучше, но по-прежнему необъяснимо измотанным. В зеркале за витриной магазина Эттуотер увидел свое отражение и отметил заметное улучшение по сравнению с тем, когда глядел в собственное зеркало. Тогда отражение сильно потрясло его. Он был потрепан и изнурен этой ночью сверх всякой разумной меры, но было что-то еще. Что же? Почему же, глядя в замешательстве на свое истомленное отражение, он подумал о старой легенде, – кажется, японской? – которую силился вспомнить? То была история об одержимом человеке, во всяком зеркале, да и в любом отражении, вместо собственного лица видевшем лик демона.
Казалось, работать сегодня нет никакой возможности, а потому Эттуотер провел день на садовых скамейках, за столиками кафе и немного в Люксембургском саду. Вечером он встретил своего приятеля-англичанина, тот взял его за плечи, посмотрел в глаза, встряхнул и объявил, что Эттуотер перетрудился и перво-наперво ему немедленно нужно хорошо поужинать.
– Мы отужинаем в «Лаперузе»[14], – сказал он, – и поймаем кэб, чтобы добраться туда. Я голоден.
Пока они искали взглядом свободный кэб, мимо с криком пробежал разносчик газет.
– Да, поймаем кэб, – повторил приятель Эттуотера, – и возьмем с собой новости об убийстве для поддержания беседы. Эй! Journal!
Он купил газету и последовал за Эттуотером в кэб.
– У меня такое чувство, будто я уже видал этого старого бедолагу – и он знавал лучшие деньки, – сказал он.
– Кто?
– Старик, убитый на улице Броки́ прошлой ночью. По описанию точно он. Обычно он околачивался возле кафе и был на посылках. Непросто читать в этом кэбе – впрочем, свежих новостей в газете все равно нет. Пока что убийцу не поймали.
Взяв газету, Эттуотер попытался прочесть ее в изменчивом освещении. Несчастного старика, израненного множеством ударов ножа, нашли на тротуаре улицы Броки. Его опознали, хоть и с затруднениями, ведь за покойным не числилось ни одного друга. Учитывая его старость и бедность, врагов, вероятно, у него тоже не было. Его не ограбили; несколько су так и остались в кармане старика. Вероятно, маньяк-убийца напал на него рано утром, когда он возвращался домой, и с немыслимой яростью бил его ножом снова и снова. Никого не арестовали.
Эттуотер отбросил газету.
– Тьфу! Это мне не нравится, – сказал он. – Я немного не в себе, всю прошлую ночь видел отвратительные сны; однако почему вот это напоминает мне о них, не могу понять. И это – отнюдь не лекарство от печали!
– Нет, – сердечно отвечал его приятель, – лекарство мы найдем наверху, ибо вот мы и на набережной. Бутылка отменного бургундского и лучший ужин, какой могут приготовить, – вот наше лекарство. Идем!
И правда, это было отличное предписание. Приятель Эттуотера был радушен и внимателен, ничто не могло превзойти такой ужин. Эттуотер поймал себя на мысли, что предаваться унынию было пустой тратой времени, оправдываемой лишь плохим сном. А вчерашний ужин в сравнении с этим!.. Возможно, тот ужин в полтора франка и попортил ему весь сон.
Эттуотер покинул «Лаперуз» столь же веселым, как и его приятель. Они засиделись допоздна, а потому им ничего не оставалось, кроме как перейти на другой берег и прогуливаться по бульварам. Так они и поступили, завершив этот вечер за столиком кафе с полудюжиной новых знакомых.
Легкой походкой Эттуотер возвращался домой, чувствуя себя бодрее, чем за весь этот день. Ему было хорошо. Казалось, что он вскоре свыкнется с комнатой. Он был немного одинок в последнее время, и это пошатнуло его нервы. Но все это попросту было глупо.
И вновь Эттуотер уснул быстро, спал тяжело и грезил. Но пробуждение было иным. Яркое солнце не светило через раскрытое окно, чтобы поднять его тяжелые веки, а утренний колокол Сен-Сюльпис не прозвенел, дабы в ушах зазвучал веселый гомон города. Эттуотер очнулся, задыхаясь и глядя в темноту, лежа на полу лицом вниз, судорожно глотая воздух; а через окно с улицы доносились хриплые крики – крики погони – и топот бегущих людей. Среди этого гвалта и грохота то и дело раздавался голос: “A l'assassin! Arrêtez!”[15]
Задыхаясь, Эттуотер с трудом поднялся на ноги. Что же все это значит? Снова сон? Его ноги тряслись, от страха прошиб пот. Он подошел к окну, совершенно без сил; когда же он оперся на подоконник, то с удивлением обнаружил, что полностью одет: даже шляпа была на нем. Толпа беспорядочно бежала по улице; по мере удаления ее крики стихали. Что пробудило его? Почему он был одет? Эттуотер вспомнил о своих спичках и повернулся, чтобы нащупать их; но в его руке уже было что-то – влажное и липкое. Он бросил это на стол и зажег спичку, зная наперед, что увидит. Спичка вспыхнула и загорелась: на столе лежал кривой кинжал – испачканный, капающий, отвратительный.
На его руках была кровь – спичка прилипла к пальцам. Страшное предчувствие сжало его сердце. Эттуотер обернулся – и при свете догорающего огня, в зеркале, увидел наконец лик того нечто, что пребывало в комнате.
Перевод с английского Сергея Капраря
За занавесками
Улица, где они жили, ничем не отличалась от прочих ист-эндских: те же два идущих параллельно ряда кирпичных домов с жерлами окон и дверей. Но в конце одного из рядов, там, где, по мнению архитектора, не хватило места для дома в шесть комнат, был построен странный маленький домик – в три комнаты да с прачечной. В домик вела зеленая дверь с превосходно вычищенным молотком, а в нижнем окне красовался под стеклянным колпаком конусообразный букет из восковых плодов: винограда и яблок.
Хотя домик был меньше остальных, он всегда пользовался определенным уважением. Уже одно то, что он отступал от всеобщего стандарта, придавало ему значимости. Дом хотя и маленький, но где живет всего одна семья, занимает обыкновенно почетное место среди тех домов, где ютятся по две и более семьи. В данном случае почетное место домика, по общему