мнению, особенно укреплялось за ним благодаря восковым плодам на окне. Когда жильцы-хозяева занимают в одиночку целый дом и содержат его чисто; когда не стоят у дверей и не сплетничают с соседками на задворках; когда на окне у них красуется чисто обметенный стеклянный колпак, прикрывающий плоды, в особенности когда хозяева – две женщины, никому о своих делах не докладывающие, – они-то, конечно, прослывут в народе за особ благосостоятельных. На таких смотрят отчасти с почтением, отчасти с завистью. За ними наблюдают.
Соседи знали в общих чертах историю Перкинсов, матери и дочери, а всякие детали этой истории при случае сами сочиняли. Перкинс при жизни был корабельным плотником; в то время корабельные плотники считались среди рабочих аристократами и работали не более трех-четырех дней в неделю. Перкинс трудился не больше остальных; женился на дочери ремесленника и тратил деньги не скупясь. Вскоре после его смерти вдова и дочь его переехали жить в маленький домик и держали в комнате над прачечной школу для дочерей лавочников. Но когда увеличилось число бесплатных школ и лавочники перестали глядеть на них с презрением, число учениц в школе миссис Перкинс стало падать и дошло до двух-трех. В это время с миссис Перкинс случилось несчастье: какой-то прохожий напал на нее вечером на улице, ударил ее по лицу, толкнул в грудь, повалил на землю, бил и топтал ногами минут пять. Впоследствии он оправдывался тем, что в темноте принял ее за свою мать. Из жителей улицы одна только миссис Вебстер, диссидентка, выразила определенное мнение по поводу этого происшествия: она нашла, что это наказание за гордость, так как миссис Перкинс ходила в церковь, а не в диссидентскую молельню. После этого никто из соседей никогда больше не видал миссис Перкинс. Доктор сделал для несчастной все, что можно было, и оставил ее навсегда прикованной к постели, в беспомощном положении. Ее дочь была женщиной лет тридцати, с энергичным лицом и тощей фигурой. Неизменное черное платье висело на ней как на вешалке; иные соседи называли ее миссис Перкинс, так как не могли обращаться с этим именем к ее матери. Между тем школа окончательно перестала существовать, хотя мисс Перкинс делала попытки возобновить дело – и даже стала для этой цели ходить в диссидентскую молельню.
Затем, однажды, над веткой восковых плодов появился в окне лист бумаги с надписью: «Уроки фортепиано». Жители улицы посмотрели на это с неодобрением, ведь это было публичным заявлением того, что у Перкинсов есть фортепиано, в то время как у других его нет. Кроме того, это показывало жадность со стороны людей, в одиночку снимавших целый дом с красными занавесками и букетом восковых плодов на окне в гостиной, людей, имевших возможность закрыть школу из-за расстроенного здоровья. Никто никогда не изъявлял желания брать уроки музыки, кроме дочери одного отставного офицера; она платила шесть пенсов за урок, чтобы посмотреть, может ли научиться играть, и через три недели бросила занятия. Лист красовался на окне еще недели две, и никто из соседей не видал, как однажды ночью подъехала телега и увезла старое фортепиано с разбитыми клавишами, приобретенное лет двадцать тому назад покойным мистером Перкинсом. Миссис Кларк, вдова, сидевшая по ночам за шитьем, может быть, слышала шум и выглянула из окна, но она, во всяком случае, никому ничего не сказала. Лист был снят с окна на следующее утро, но плоды по-прежнему гордо красовались на нем. После этого занавески на окнах стали плотно сдвигаться, так как дети, игравшие на улице, часто прикладывали лица к нижней части стекла и делали свои замечания по поводу фортепиано, обитых шерстяной материей кресел, антимакассаров[16], украшений на шкафу и ломберного стола, где лежали фамильная Библия и альбом.
Вслед за тем Перкинсы совсем перестали покупать что-либо в лавках, по крайней мере – в соседних. Они никогда не были щедры на покупки. Говорили, мисс Перкинс становится еще скупее, чем была ее мать. Образ жизни семейства, очевидно, менялся к худшему: в нем замечалось обидное стремление замкнуться, уединиться от остальной улицы. Как-то раз к ним зашел настоятель молельни, как он обыкновенно заходил к своим прихожанам. Его не пустили дальше двери; он ушел в негодовании и не повторял своего визита. Мисс Перкинс тоже перестала ходить в молельню.
Потом сделано было еще открытие. Тощая фигура мисс Перкинс редко появлялась на улице, и то по большей части вечером; при этом женщина обычно несла какие-то свертки разной величины. Один раз среди белого дня она шла, держа в руках что-то тщательно завернутое в газетную бумагу, и, проходя мимо окна магазина, где стояли миссис Вебстер и миссис Джонс, как-то заторопилась, наступила на оторванную подошву своего башмака и упала. Газета разорвалась – и, хотя бедной женщине удалось собрать и снова завернуть все, что она несла, свидетельницы падения успели рассмотреть, что это были дешевые рубашки, скроенные и приготовленные для шитья. Вся улица узнала это в тот же час – и все решили, что со стороны людей, имеющих средства, стыд и срам отнимать хлеб у неимущих, что надо этому положить конец. Миссис Вебстер, всегда готовая вмешаться во всякое дело, взялась разведать, откуда получается эта работа, и замолвить кому следует словечко по сему поводу.
Меж тем никто особо не замечал, что гораздо больше вещей выносилось из дому, чем вносилось в него. Даже ручной каток был вынесен как-то вечером незаметно, потому что дверь домика выходила на угол, а в этот час почти все сидели по домам. Раз, утром, мисс Перкинс шла быстрым шагом по одной из соседних улиц и держала в руках какую-то большую треугольную вещь, завернутую в тряпку, как вдруг навстречу ей вышел из-за угла агент комитета попечения о бедных. Этот агент имел свой кодекс этикета – и нередко его же ради Перкинсов нарушал. Он обыкновенно приветствовал своих знакомых женского пола – но не тех, с кем имел дела по долгу службы, – любезным кивком. При встрече же с женой священника он приподнимал шляпу и тотчас же хмурился, если ловил на себе чей-либо насмешливый взгляд. Агент чувствовал, что простого кивка недостаточно и Перкинсы заслуживают большего, хотя, конечно, было нелепо равнять их с женой священника. Он придумал такой компромисс: прикладывал два пальца к полям шляпы и затем быстро опускал руку. На сей раз он приготовился сделать такой же поклон, как вдруг, к его ужасу, мисс Перкинс, заметив его приближение, покраснела, отвернулась и быстро прошла мимо, все время глядя на стену дома. Агент благотворительного комитета опустил руку, не успев коснуться шляпы, остановился и смотрел женщине вслед, пока она не завернула за угол, стараясь держать свой сверток ближе к стене. После этого он вскинул за плечо зонтик и пошел своей дорогой, высоко подняв голову и гордо оглядываясь по сторонам: благотворительные агенты не привыкли встречать такое невежливое обращение.
Вскоре после этого в домик зашел мистер Крауч, домовладелец. Он редко заходил туда, ибо в последнее время мисс Перкинс обычно приносила миссис Крауч каждую субботу вечером свои пять шиллингов квартирной платы. Он с удовольствием посмотрел на чисто вымытый подъезд и на плоды в окне, позади которых занавески были плотно задвинуты и сколоты булавкой. Он повернул за угол и поднял блестящий молоток.
Мисс Перкинс приотворила дверь, остановилась на пороге и начала что-то говорить.
Он смутился.
– Извините, пожалуйста, я забыл… Я не зайду сегодня… пусть останется до будущей недели… не беспокойтесь!.. – И он пустился прочь едва ли не бегом – пыхтя и отдуваясь, тараща глаза.
– Эта женщина положительно напугала меня, – объяснялся он потом перед миссис Крауч. – У нее что-то неладное в глазах и лицо точно у мертвеца. Она не приготовила платы за квартиру, я это заметил прежде, чем она начала говорить, и потому поскорей ушел от нее.
– Не случилось ли чего со старой леди? – спросила миссис Крауч. – Во всяком случае, я надеюсь, они заплатят!
Муж был тоже уверен, что заплатят, никуда не денутся.
Никто не видал Перкинсов на следующей неделе. Плоды по-прежнему стояли на окне, но как будто запылились после вторника. Несомненно, подъезд и лестница не были вымыты. Пятница, суббота и воскресенье потонули в густом темном тумане: люди теряли дорогу в нем, падали в доки, натыкались на углы зданий. Точно огромное пятно легло на эти дни и вычеркнуло их из календаря. В понедельник утром туман несколько рассеялся, и в час, когда женщины начали выходить на улицу и вытирать ступеньки своих лестниц, мистер Крауч появился у зеленой двери. Он поднял молоток, потускневший и отсыревший от росы, и тихонько постучал. Ответа не было. Он постучал еще раз, громче, и ждал, прислушиваясь. Но внутри не заметно было ни движения, ни звука. Тогда мистер Крауч три раза со всей силы ударил молотком и подошел к окну. Плоды стояли на прежнем месте, стеклянный колпак как будто немного потускнел, занавеси позади него были все так же тщательно сколоты булавкой – через них ничего нельзя было видеть. Мистер Крауч постучал пальцами в окно и обошел с другой стороны дома, чтобы заглянуть в окно второго этажа. На этом окне были полосатые шторы и красивая коротенькая занавеска; но человеческого лица не видно было и там; женщины, мывшие лестницы, бросили работу и стали смотреть, чем кончится дело, а одна из соседок, жившая напротив домика, пришла и заявила, что уже целую неделю не видала мисс Перкинс – и что сегодня утром никто не выходил из домика. Мистер Крауч взволновался и стал смотреть сквозь замочную скважину.
В конце концов с помощью ножа открыли задвижку оконной рамы, отодвинули плоды и вошли. Комната оказалась совершенно пустой, так что шаги и голоса вошедших раздавались точно в необитаемом доме. Прачечная была также совсем пуста, но чисто вымыта, и окно ее было завешано шторой. В маленьком коридорчике и на лестнице ничего не было. В уединенной комнате наверху стояла ставня от окна – и ничего больше. В передней комнате с полосатыми шторами и коротенькой занавеской была устроена постель из тряпок и старых газет; кроме того, там стоял деревянный сундук.