В ту ночь, как и в предыдущую, старику снились беспокойные сны. В них он слышал, как что-то стучало по медной поверхности. И затем этот сон сбылся. Как только забрезжил рассвет, сквайр выбрался из постели и, прошлепав голыми ступнями по полу, приблизился к окну и выглянул наружу. Едва различимый в розоватом свете, Сарыч-с-колокольчиком взмахнул крыльями точно над крышей сквайра и направился на юг, в сторону болот, заодно прочертив в воздухе прямую линию между убийцей и жертвой – во всяком случае, так показалось наблюдателю, отчего его тотчас охватила дрожь.
Пригнувшись в желтоватой болотной воде, что доставала ему до колен, сквайр держал взведенное ружье, заряженное и готовое стрелять, ожидая, когда убьет птицу, ныне ставшую для него олицетворением вины, опасности и нескончаемого страха. Его донимали комары, со всех сторон квакали лягушки. На коряге почти совсем над Гатерсом сидел дятел и наблюдал за ним. Стрекозы, подвижные, продолговатые насекомые с бронзовыми туловищами и тонкими крыльями, сновали туда-сюда, точно живые челноки. Другие сарычи перелетали туда и обратно, но сквайр все ждал, позабыв о судорогах в своих старческих конечностях и неудобстве от воды в ботинках.
Спустя какое-то время послышался звон. Он раздавался все ближе, пока Сарыч-с-колокольчиком не возник сверху менее чем в шестидесяти футах, замаячив прекрасной мишенью в виде черной тушки на фоне синевы неба. Сквайр прицелился и выстрелил, оба ствола рявкнули одновременно, и его окутал туман густого порохового дыма. Сквозь дым он увидел, как птица накренилась, резко звякнув колокольчиком, но затем выправилась и улетела, да так быстро, что звон стих почти мгновенно. Два длинных пера медленно опустились к воде, ошметки пыжей и клочья зеленых листьев осыпали сквайра дождем.
Старик отбросил разряженное ружье – то плюхнулось в воду и исчезло; затем поспешил выбраться из болота, насколько позволяли его трясущиеся ноги, забрызгивая себя грязью и водой до самых бровей. Перепачканный, судорожно дыша и дрожа, весьма подозрительного вида, Гатерс прорвался сквозь завесу сорняков и неуверенно выбрался на открытое место. Здесь вся его осторожность исчезла – но серая дорога была пуста, как и поле вдоль нее. Казалось, во всем мире не было никого, кроме одного лишь сквайра.
Лишь перейдя поле, Гатерс вернул самообладание. Нарвав руками травы, он очистился от покрывшей его болотной грязи; но белый червячок, что терзал его нервы, теперь превратился в холодную змею, что обвила его сердце и сжимала все крепче.
Убить Сарыча-с-колокольчиком сквайр попытался на третий день. На утро же четвертого по-прежнему стояла жара, на небе не виднелось ни облачка, а у дома Гатерса раздался грохот колес – и кто-то его окликнул. Выйдя на галерею из самой дальней и темной комнаты, где он лежал, растянувшись на кровати, сквайр, заслонив глаза от яркого света, увидел констебля собственного судебного участка. Тот сидел в двуколке у ворот и ждал его.
Медленно, почти неохотно старик спустился на тропинку. Чрезмерно склонив голову набок, он приобрел внимательный вид, но констебль, похоже, не замечал в его поведении ничего странного, всецело поглощенный новостью, какую приехал сообщить. Посему он выложил свое донесение безо всяких предисловий.
– Утро доброе, сквайр Гатерс. На Литтл-Ниггервуле нашли мертвое тело – и вы нужны.
Констебль не заметил и того, что сквайр держится за ворота обеими руками, зато от его внимания не ускользнуло, что у старика был болезненный взгляд и бледный цвет лица. И еще, хоть и не придав тому значения, он уловил, что голос сквайра, едва тот заговорил, прозвучал ровно и глухо.
– Нужен для… чего? – едва сумел выдавить сквайр.
– Как же, чтобы провести дознание, – пояснил констебль. – Следователь заболел и сказал, что вы ближайший мировой судья, способный помочь.
– Ах, вот как, – ответил Гатерс облегченно. – Что ж, где оно… тело?
– Его отвезли к Бристоу и пока положили у него в конюшне. Труп нашли на той стороне, а Бристоу живет ближе всех. Если запрыгнете ко мне, сквайр, я вас прямо туда отвезу. Полагаю, там уже столько народу собралось, что можно жюри присяжных составить.
– Я… мне нехорошо, – возразил сквайр. – Последние несколько ночей я плохо спал. – И быстро добавил: – Все из-за жары.
– Что ж, сэр, вы и в самом деле не выглядите здоровым, – сказал констебль, – но эта работа не займет вас надолго. Видите ли, тело в таком состоянии, что никак невозможно определить, кем этот парень был и отчего умер. Никто в округе не сообщал о пропавших, насколько нам известно; потому я думаю, что вердикт о смерти неустановленной личности при невыясненных обстоятельствах будет вполне справедлив. Так мы быстро закончим дела и затем закопаем его, если согласитесь поехать сейчас.
– Я поеду, – согласился Гатерс, почти дрожа от новообретенного рвения. – Поеду прямо сейчас. – Ему не хотелось ни возвращаться за курткой, ни сообщать жене о своем неотложном деле. Он так и забрался в двуколку в рубашке, после чего констебль развернул лошадь и пустил ее рысью. Только теперь сквайр задал вопрос, так и норовивший сорваться с его губ. Ответа он жаждал – и в то же время страшился.
– Как они нашли… тело?
– О, сэр, это вышло забавно, – ответил констебль. – Сегодня рано утром старший сынишка Бристоу – его Бадди кличут – услышал, что на болоте звенит коровий колокольчик, и пошел посмотреть. Бристоу держит коров, как вы знаете, и одна-две из них ходят с колокольчиком. Так вот, он шел на звук, пока не очутился в самой глухой части кипарисового участка, что в самой середине болота. И ровно там он наткнулся на тело. Однако, сквайр, никакой коровы там не было. Нет, сэр, это был сарыч с коровьим колокольчиком на шее – вот что это было. Да, сэр, тот самый Сарыч-с-колокольчиком, он опять вернулся. Говорят, его здесь не видели c того года, когда была желтая лихорадка. Сам-то я не помню, но так мне рассказывали. Уж негры с той стороны болота здорово о том позаботились. Они говорят, негры-то: если видишь Сарыча-с-колокольчиком – значит, кому-то не повезло, уж точно!
Констебль ехал, продолжая болтать без умолку, но сквайр его не слушал. Откинувшись на спинку, он прислушивался только к настойчивым внутренним голосам, что переполняли его разум громоподобными предвестьями. Тем не менее именно его слух первым уловил сквозь стук колес слабый звук колокольчика – дзинь-дзинь! Они к тому времени были уже на полпути к ферме Бристоу. Сквайр не подавал виду, пока его спутник спустя полминуты тоже не услышал звон.
Констебль резко остановил лошадь и обернулся, вытянув шею.
– Да ну чтоб меня! – воскликнул он. – Верно, этот негодник там, позади нас! Я его вижу как день: вон у него старый колокольчик, а на одном крыле не достает пары перьев. Чтоб меня, такое не каждый день увидишь! Я за всю свою жизнь подобного не видывал!
Сквайр Гатерс не оборачивался, а лишь забился еще глубже в кузов двуколки. Однако его спутник в своем приятном волнении не обращал внимания ни на что, кроме Сарыча-с-колокольчиком.
– Он летит за нами? – спросил сквайр необычайно ровным, взвешенным голосом.
– Куда? За нами? – отозвался констебль, по-прежнему вытягивая шею. – Нет, он уже скрылся, ушел влево, раз – и все, будто забыл там чего.
Ферма Бристоу тоже располагалась слева! Но, быть может, время еще оставалось. Завершить расследование и похоронить тело – вот что было главнее всего. Обычно человечный в обращении с животными, сквайр Гатерс попросил констебля ехать быстрее. Лошадь заходилась пеной, устало покачивая боками, когда они пересекли мост через болотный ручей и, вынырнув из рощицы, увидели перед собой ферму Бристоу.
Дом располагался на небольшом холме посреди поля, но в остальных отношениях походил на тот, где жил сам сквайр, разве что был поменьше и похуже окрашен. Перед домом имелся широкий двор с тенистыми деревьями, шлакосборником и частоколом с перекладиной вместо ворот. Сзади, за нагромождением построек – амбаром, коптильней и зернохранилищем, – находился уютный персиковый сад, а справа – приличных размеров скотный двор, в это время пустовавший. Вдоль забора тянулся ряд кормушек. Двухлетний негритенок, босой, без головного убора, в одном отрепье, деловито копался в грязи под одной из кормушек.
Спереди к забору было привязано не меньше дюжины лошадей, хвостами отмахивавшихся от мух; а на галерее собралось несколько мужчин в рубашках с короткими рукавами. Из-за угла выглядывала пожилая негритянка в бандане и старой мужской фетровой шляпе с опущенными полями поверх. Вокруг, беспокойно принюхиваясь, бродили тощие собаки.
Не успел еще констебль остановить лошадь, как Гатерс соскочил с двуколки и поспешил по дорожке, гораздо шустрее, чем ходил обычно. Собравшиеся на крыльце чинно поприветствовали его, как и подобает в таких случаях. Позднее иные вспомнили выражение в глазах сквайра, но тогда они не придали этому особенного значения.
Несмотря на всю свою торопливость, Гатерс, о чем также припомнили позднее, вошел едва ли не последним; но прежде того он остановился и оглядел безоблачное небо, точно высматривал признаки дождя. Затем устремился вслед за остальными, кто прошел гуськом по узкому коридору, громко скрипя тяжелыми рабочими ботинками по голому полу, и очутился в просторной комнате, где, помимо прочего, стояла кровать с пуховой периной и домашним орга́ном – это была лучшая комната Бристоу, ныне предоставленная в распоряжение представителей закона, дабы те проводили в ней расследование. Сквайр уселся на самый большой стул в центре, перед камином, чья решетка была завалена увядающими стеблями спаржи. Констебль важно занял место сбоку от председателя. Остальные расположились где придется, сидя или стоя, – все, кроме шестерых, что прижались спиной к стене; их сквайр принял за коронерское жюри.
Поведение Гатерса выдавало спешку, и предварительные приготовления он вел с беспокойной настойчивостью. Жена Бристоу принесла кувшин с водой и тыкву, и, прежде чем она успела выйти за дверь, сквайр, уже принявший у жюри присягу, вызвал первого и, судя по всему, единственного свидетеля – старшего сына Бристо