чертами, задумчивыми карими глазами и сдержанными, робкими манерами. Словно обладая ярко выраженной индивидуальностью, мистер Бриссо стремился ее подавить, спрятать подальше от людей так же, как прятался сам. Носил он всегда простую, темную одежду хорошего покроя, но вместе с тем обязательно был в ярком галстуке, а пальцы его украшали тяжелые кольца с драгоценными камнями; эти пестрые вкрапления в сочетании с его внешностью и мрачным в остальном нарядом представлялись удивительно неуместными.
Вполне естественно, что для своих соседей мистер Бриссо служил объектом немалого интереса. Его обсуждали c легким, сдержанным любопытством и, вероятно, строили мифические, а то и весьма фантастические теории, пытаясь объяснить ими его поступки. И когда однажды он явился на любительские скачки в усадьбе Блэкберна, что примыкала к его собственной, это вызвало лишь вежливое удивление.
Тогда в усадьбе гостил судья Мартин Сильвестр, до назначения на должность бывший членом нижней палаты Конгресса, а еще раньше – вице-губернатором одного из южно-атлантических штатов. В тот же вечер, то есть в следующий после скачек, мистер Джордж Блэкберн сидел со своим почетным гостем на террасе дома с видом на залив. Было уже за полночь, и другие домочадцы легли спать. Двое мужчин, оба пожилые, докуривали по последней сигаре, прежде чем также уйти спать. Между ними царило то краткое молчание, какое бывает, когда мужчины, прекрасно знающие друг друга, находят удовольствие в том, что вместе выкуривают хорошие сигары. Затем гость все же разрушил очарование момента.
– Блэкберн, – произнес он, – вы знаете, в чем состоит величайшая из трагедий нашей американской цивилизации? – И не делая паузы, сам ответил на свой вопрос: – Я вам скажу, что об этом думаю. Пожалуй, самой жестокой трагедией, наличествующей в нашей стране, я считаю вот что. Допустим, у человека в жилах имеется примесь негритянской крови – пусть даже бесконечно малая, но, согласно нашим законам о кровном родстве, таки позволяющая считать его негром. И пусть он получил образование и обладает хорошим вкусом, достойными манерами и, может, даже способностью к творчеству. Однако в нашей национальной системе понятий, будь то на Севере или на Юге, такому человеку совершенно нет места.
Жизнь для такого человека являет собою сущий ад – иначе быть не может. Сами рассудите: он презирает свою вынужденную связь с представителями собственной расы – той самой, к каковой мы произвольно и, как я считаю, обоснованно его причисляем, – и при этом не может быть на равных с белыми людьми, находящимися на том же уровне культурного развития, что и он. О да, да, знаю, вы, северяне, иногда делаете вид, будто поддерживаете с ним приятельские отношения, но это лишь притворство – тень, а не суть социального равенства. Он, должно быть, стремится к нему – но попытки тщетны! Учтите, я не выступаю за то, чтобы пересматривать принципы общения с такими, как он. У меня традиционные убеждения традиционного южанина – можете даже назвать их предрассудками, – но даже я не могу не заметить печальной стороны такого положения.
Самое же прискорбное во всем этом то, что ни он, ни вы, ни я ничего не можем и не станем делать, чтобы облегчить такому человеку жизнь. Мы должны сохранить чистоту и незапятнанность собственного племени, насколько это нам по силам, а значит, вынуждены ради себя и своей расы жертвовать вот такими незаурядными личностями. Одна капля черных чернил в пинте чистой воды красит всю емкость, захватывая ее сверху донизу. В химии это справедливо, как и в биологии, для всего, что живет и размножается. От этого никуда не денешься. Нельзя противиться вечным законам. Кто пытается это сделать – тот просто дурак и преступник. Но можно ведь иногда испытывать жалость, не так ли?
Лишь одна трагедия, сопоставимая с этой, приходит мне на ум, и весьма схожая, а возможно, и более тяжелая. Касается она человека, в чьей крови, скажем, только шестнадцатая или тридцать вторая, а то и шестьдесят четвертая часть негроидной примеси. Он выдает себя за чистого европейца и до сих пор не вызывает подозрений, хотя над ним висит неизбежное проклятие, а именно – проклятие страха, что однажды каким-нибудь образом какие-либо его слово, непроизвольное действие, неожиданная мысль или побуждение, скрывавшееся в его породе многие поколения, вдруг выдадут его тайну и полностью его уничтожат. Можете, если желаете, назвать это словом из научного жаргона или популярным термином – наследственным инстинктом, возвратом к предкам, древним импульсом, пассивным примитивизмом, – и все равно навязчивый страх преследует этого человека каждую минуту. Наверняка он отравляет все мысли и извращает его природу! Ох!
– Скажите, господин судья, – ответил Блэкберн, – если допустить, что все это правда, а оно, думаю, так и есть, до последнего слова, что же, черт побери, заставило вас поднять столь несчастливую тему в такую ночь?
– Право, не знаю, – ответил южанин и загадочно улыбнулся. – Лунный свет, наверное. Такая луна, как любил говаривать рядовой Джон Аллен из Миссисипи, светила у нас на Юге до войны. Вот она и заставила меня задуматься о том, что я видел и слышал у себя на родине, – и в основном то были печальные вещи. А теперь вдруг вспомнил. – Он осекся, глазея на горку сигарного пепла, словно на что-то важное, затем заговорил снова, нарочито небрежно:
– Блэкберн, этот твой сосед, мистер Бриссо, заглядывавший сегодня ненадолго… вот он меня заинтересовал.
– Неудивительно, судя по всему, что вы расспрашивали о нем после. Мне, пожалуй, мало что есть добавить к тому, что я рассказал ранее, ведь Бриссо вообще представляет загадку для всех соседей. Вот и вас он озадачил. И я понимаю почему, ведь он и в нас питал любопытство все эти четыре-пять лет с тех пор, как мы здесь поселились.
– Да, – сказал судья, – он и правда загадка. Или, я бы сказал, во всяком случае – редкость. Я видел мистера Бриссо лишь несколько минут и говорил с ним совсем немного, но с тех пор он не выходит у меня из головы. Есть в нем определенные черты… – И вновь он оставил уверенно начатое предложение незавершенным. Затем понизил голос и, прежде чем произнести следующие слова, огляделся, точно удостоверяясь, что никто из прислуги его не услышит.
– Блэкберн, я не могу не облегчить вам душу. Но учтите: то, что я собираюсь рассказать, – строжайшая тайна, откровение. – Последнее слово южанин особо выделил голосом.
– Я понимаю, – ответил хозяин с той же церемонной убедительностью. – Мы в домике, дверь закрыта, и Тайлер стоит снаружи. Но к чему вся эта таинственность?
– К тому, что, за отсутствием доказательств, я допускаю опрометчивость даже самим намеком на то, что тяготит мои мысли. О подобном человек моего ряда не шепчется, пока не выяснит обстоятельств и не будет готов подтвердить свои слова под присягой или под дулом пистолета. И даже тогда сострадание может заставить его усомниться. Но довольно этого предисловия. Полагаю, мы понимаем друг друга.
Так вот, касательно этого мистера Бриссо. Когда нас представляли, я почувствовал в себе некое расположение к нему. Ведь он каким-то образом, будучи среди всех этих приятных, умных и добрых людей, казался ужасно одиноким. А когда вы случайно упомянули, что он также родом с Юга, я сразу решил, что у нас найдется хотя бы одна тема для обсуждения – хоть что-то общее. Однако выяснилось, что это не так. Ведь когда я отметил его фамилию и упомянул, что мать моей свояченицы была из рода Клейборнов – ведь вы помните, что назвали его полное имя, когда представляли мне, – мистер Бриссо уклонился от этой темы, точно обиженный жеребенок, огретый плетью по больному месту. И никакой гордости за свой штат он не проявил, ни чуточки, а это у южан порицается.
Если кто рожден в любом из штатов этого союза – это ничего не значит. Но в определенных из штатов – это уже сродни профессии. Взять, к примеру, уроженца Огайо. Если он не кандидат в президенты от республиканцев, он не извлечет никакой выгоды из того обстоятельства, что его родители предпочли вести хозяйство именно там, а не в Иллинойсе, Айове или Мичигане. Спросите, откуда он родом, и он ответит небрежно – и дальше обсуждать станет нечего. Но если человек родом из Индианы или Калифорнии, то тут все по-другому: ему важно отметить свои корни. В должной степени это справедливо и здесь, на Севере, для бостонца, филадельфийца или никербокера[18] из старинного нью-йоркского рода.
Что же до Юга, о, отправьтесь за линию Мэйсона – Диксона[19] и посмотрите, что будет. Особенно если вам встретится уроженец Мэриленда, Кентукки, Луизианы или Каролины, тем более Южной. Он может быть достаточно скромен во многих отношениях, но только упомяните его родной штат – и он станет хвалиться, будто в этом заключена особая добродетель, раз уж ему хватило предусмотрительности и хорошего вкуса родиться именно там. Он никогда об этом не забывает сам и вам забыть не даст. В девяносто девяти случаях из ста род имеет для такого человека огромное значение. Быть может, его отец был из конфедератов, а прадедушка участвовал в революции, чем он ныне гордится. Или, скажем, его двоюродный брат служил послом, а двоюродный дедушка был членом кабинета Бьюкенена[20].
Мне известно, каково это, потому что я сам – жертва подобного свойства. Я происхожу из рода, где хвалятся громче всех. Один из моих дедов был из Ричмонда, а мать – из Чарльстона, она родилась в старинном доме на Батарее[21], принадлежавшем ее семье больше ста лет. Видите ли, я начинаю ставить предков себе в заслугу, даже когда описываю, как ведут себя другие. Просто это в нас заложено – это естество, и с ним особо не поспоришь.
Но этот ваш друг-отшельник по соседству даже не вздрогнул, когда я попытался заговорить с ним о происхождении. И все же, если его имя чего-то стоит, он – потомок старинного гугенотского рода, из самой страны приливов, а те, как правило, еще тщеславнее, чем все остальные. Странно, очень странно! Точно ему есть что скрывать, словно… а что вы сами думаете на сей счет?