Да все без толку! Шофер, похоже, замешкал за рулем: он был довольно дюжим парнем и, следует сказать, помещался на своем сиденье с трудом. А дверца с моей стороны была заперта на защелку. В то утро, прежде чем покинуть дом Бриссо, мы сложили мой багаж с другой стороны – с той, откуда теперь надвигался локомотив, – сгрудили и привязали его, а потом уже забрались в машину сами. Посему, как понимаете, мы втроем были буквально пленниками и не могли ничего поделать.
Бедняга Бриссо сделал все, что было возможно. Он схватился за ручку двери, повернул ее и попытался вылезти, но удалось только высунуть голову. Полагаю, моя большая сумка, а она была довольно тяжелая, упала или соскользнула как раз в ту минуту – возможно, от резкого толчка в дверь. Дверь распахнулась, защемив Бриссо шею так, что он застрял намертво, точно зажатый в тиски; там он и остался, бедняга, словно прикованный к позорному столбу и неспособный двинуться ни в одну сторону, ни в другую, лицом к лицу со своей гибелью – и так до самого удара.
Я помню все совершенно отчетливо, пусть это и случилось за гораздо меньшее время, чем мне требуется, чтобы вам это пересказать. Я будто бы одним глазом следил за ужасным положением Бриссо, а другим – за состоянием шофера, но и не упускал приближения локомотива и даже рассчитывал, исходя из его скорости, сколько осталось до столкновения. Мой интерес к самому себе неким образом, можно сказать, казался отстраненным – как если бы я решил, что шансов спастись у меня нет. То же я замечал и прежде в чрезвычайных ситуациях, вполне сопоставимых с этой: один раз – перед кафрским буйволом, когда оруженосец бросил меня после того, как я выстрелил и промахнулся, а другой – в одной переделке с раненым тигром в Индии.
И ровно тогда, в ту самую минуту, пока у бедного Бриссо была зажата голова, он и выкрикнул слова, давшие мне понять, что он бывал там, где оказывался в свое время и я, – в глубине Уганды. Когда он произнес их, меня, вопреки всему, поразило, как благодаря какой-то невероятной судорожной уловке памяти они, очевидно, врезались ему в мозг. Весьма любопытно, как объяснил бы это психолог. Я же не могу. Знаю лишь, что на меня также произвело впечатление – даже в столь краткий миг и при таких обстоятельствах – внешнее сходство локомотива, мчавшего прямо на нас со скрежетом и гудками, с разъяренным носорогом, бегущим в атаку с опущенной головой и брюхом, едва не скребущим землю.
– Вы хотите сказать, что Бриссо выкрикнул что-то связанное с носорогом?
– И да, и нет. Дело обстоит еще любопытнее, чем если бы он вспомнил носорога по-английски. Его крик, весьма отчаянный, состоял из двух слов. Сам вид приближающейся громадины, похоже, живо напомнил ему эти слова – спустя многие годы после того, как он их впервые услышал, без сомнения, при схожих обстоятельствах.
Он закричал – и не один раз, а трижды: «Ниама тумба! Ниама тумба! Ниама тумба!» Это на языке мбама, ныне почти исчезнувшего племени, жившего по соседству с масаи в глубине протектората Великобритании, на землях, прежде относившихся к Португальской Восточной Африке. Сейчас там населения осталось немного: сперва работорговля, а потом болезни белых давно опустошили племя. Слова в буквальном переводе означают «большой зверь», а еще мбама зовут так носорогов. Невероятное совпадение, я бы сказал; неужели такое возможно?
Мистер Тайри не ответил. Какое-то время он просто сидел – человек, ошеломленный небывалым рассказом о небывалом явлении.
Перевод с английского Артема Агеева
Рыбоголовый
Невозможно словами описать озеро Рилфут так, чтобы вы, прочитав это, мысленно представили такую же картину, какую представляю я. Ведь озеро Рилфут не похоже ни на одно из известных мне озер. Оно – запоздалая мысль Творца.
Остальная часть континента была создана и высушена солнцем за тысячи, миллионы лет до возникновения Рилфута. Это, вероятно, новейшее создание природы в нашем полушарии сформировалось в результате Великого землетрясения 1811 года, немногим более ста лет тому назад. Землетрясение 1811 года, несомненно, изменило внешний вид тогдашних дальних границ этой страны. Оно изменило течение рек, обратило холмы в то, что теперь стало низинами трех штатов, превратило твердую почву в желе и заставило ее накатываться волнами, будто море. И среди разрывов земли и воды оно опустило на изменчивые глубины участок земной коры протяженностью в шестьдесят миль, забрав все ее деревья, холмы, лощины и прочее; трещина прорвалась к реке Миссисипи, и три дня река текла вверх по течению, заполняя расщелины.
В результате этого образовалось крупнейшее озеро юга Огайо, большей частью расположенное в Теннесси и простирающееся дальше нынешней границы Кентукки. Оно получило свое название из-за схожести контура с тем неровным, скошенным отпечатком, обычно оставляемым ступней работающего в поле негра. Болото Ниггервул, что не очень далеко отсюда, было названо тем же человеком, что окрестил Рилфут[22], – по крайней мере, оба названия наводят на такую мысль.
Рилфут всегда слыл озером загадок. Местами оно бездонно. В других местах все еще ровно стоят скелеты кипарисов, провалившихся корневищами вниз, когда землю затопило. И если солнце светит с нужной стороны, а вода менее грязная, чем обычно, то человек, всматривающийся в глубину, видит – или думает, что видит, – внизу под собой словно бы скелетированные руки, тянущиеся из глубины к поверхности, как пальцы утопленников, покрытые многолетней грязью, держащие знамена зеленой озерной тины… Кое-где слишком мелко для ныряний – не глубже, чем человеку по грудь, но даже там спутанные сети водорослей представляют опасность для неосторожного пловца. Берега большей частью грязные, как и вода, обретающая весной насыщенный кофейный цвет, а летом – медно-желтый. После весенних паводков деревья вдоль берега окрашиваются грязью вплоть до нижних веток, и тонкий слой высыхающего на них ила придает древесным стволам болезненный вид.
Вокруг озера простирается девственный лес, обрываясь там, где громоздится частокол бесчисленных воздушных корней кипарисов, еще живых и уже высохших, как надгробные камни мертвых коряг, гниющих в мягком иле. Безжизненно выглядят на болотистых берегах и посадки кукурузы, даже когда та поднимается в полный рост; столь же сухи возносящиеся над ней заросли бурелома, обесцвеченные, почерневшие, окольцованные паводковым илом, лишенные листьев и ветвей. На длинной мрачной отмели по весне комки лягушачьей икры липнут между стеблями водорослей, как пятна белой слизи, а по ночам на берег выползают черепахи, чтобы отложить в песок идеально круглые белые яйца в крепкой кожистой скорлупе. Заросший проток берет начало словно бы из ниоткуда, скрытый прибрежными зарослями. Извиваясь по трясине огромным слепым червем, он вливается в большую реку, несущую свою жижу сквозь долгие мили на запад.
Так и лежит Рилфут среди равнин, слегка застывая зимой, испаряясь знойным летом, «раздуваясь» весной, когда деревья обретают яркую зелень и мошкара – многотысячные сонмы насекомых – наполняет лощину своим отвратительным гудением. Зато осенью озеро облачается в то великолепное одеяние-многоцветье, какое дарят ему первые заморозки. Орешник одаривает золотистым, платан – желтым и красновато-коричневым, кизил и ясень – красным, а амбровое дерево – темно-фиолетовым.
Но и деревня Рилфут обладает своими преимуществами. Это лучшее место для охоты и рыбалки из всех, природных и искусственных, оставшихся на юге по сей день. Сезонами сюда слетаются утки и гуси – и даже полутропические птицы вроде бурого пеликана и флоридской змеешейки, как известно, прилетают гнездиться в Рилфут. Одичавшие свиньи бродят в грядах холмов, и во главе каждого стада стоит изможденный, дикий, жилистый старый боров. По ночам на отмелях громко вопят немыслимых размеров лягушки-быки.
Это чудесное место для рыбы: окуневых, краппи, большеротой рыбы буффало. И то, что этим съедобным видам удается жить и метать икру, а их потомству – уцелев, плодиться снова, является чудом, учитывая, сколько хищников обитает в Рилфуте. Тут можно отыскать сарганов более крупных, чем где-либо еще, с прочной, как рог оленя, чешуей и мордами аллигаторов: как говорят натуралисты, эти звери сохранили теснейшую связь с нынешним животным миром и эрой динозавров. Уродливая разновидность пресноводного осетра, с ковшеобразным носом и крупными бляхами веероподобной чешуи, выступающей на носу, как бушприт, целыми днями выпрыгивает из воды в тихих местах, звучно хлюпая, словно упавшая в озеро лошадь. В солнечные дни на прибитых к берегу бревнах огромные каймановые черепахи, дочерна обжигая свои панцири, настороженно подняв маленькие змеиные головы, лежат группами по четыре-шесть особей, готовые бесшумно ускользнуть при первом звуке весла, скрипнувшего в уключине.
Но самые крупные из озерных хищников – это сомы. Эти чудовищные создания, сомы Рилфута – бесчешуйные, скользкие твари с мертвецкими глазами, ядовитыми плавниками, похожими на копья, и усами, свисающими по бокам их ячеистых голов. Они вырастают до шести-семи футов в длину и могут весить более двухсот фунтов, их рты достаточно широки, чтобы вместить человеческие ступню или кулак, они достаточно сильны, чтобы сломать любой крюк, даже самый прочный, и достаточно прожорливы, чтобы поедать все, будь то живое, мертвое или сгнившее, с чем смогут справиться их могучие челюсти. О, это страшные твари, и местные рассказывают о них жуткие истории. Они называют сомов людоедами и сравнивают с акулами – разумеется, из-за их повадок, а не внешности.
Рыбоголовый принадлежал к этому миру. Он приходился ему таким же своим, каким желудю приходится его шляпка. Всю жизнь Рыбоголовый прожил в Рилфуте, в одном и том же месте, в устье густой трясины. Там он и родился. Отец его был негром, а мать – индейской полукровкой, и они оба уже умерли. Говорят, перед его рождением мать испугалась одной из крупных рыбин, поэтому ребенок, появившийся на свет, оказался помечен ужасной печатью. В общем, Рыбоголовый представлял собой человекоподобное чудовище, истинное воплощение кошмара. У него было человеческое тело – невысокое, приземистое, жилистое, – но лицо настолько походило на морду огромной рыбы, насколько это возможно при хоть каком-то сохранении человеческих признаков. Его череп обладал таким резким уклоном назад, что едва ли можно было сказать, что у него вообще имелся лоб; подбородок был скошен буквально в никуда. Посаженные далеко друг от друга глаза, небольшие и круглые, с мелкими, тусклыми бледно-желтыми зрачками, смотрели пристально, не мигая, будто рыбьи. Нос имел вид не более чем пары крошечных щелей посреди желтой маски. Но хуже всего был рот, отвратительный рот озерного сома, безгубый и немыслимо широкий, перечеркивающий все лицо. Когда Рыбоголовый повзрослел, то стал еще больше походить на рыбу, так как над губой у него выросли две тесно сплетенные волосяные пряди, свисавшие с обеих сторон рта, словно рыбьи усы.