А потом раздался тяжелый грохот охотничьего ружья.
Двойной заряд утиной дроби с двадцати ярдов разорвал горло Рыбоголового. Он упал лицом вниз, уцепившись за бревно, его тело неестественно выгнулось, ноги дернулись, как у лягушки, насаженной на острогу, плечи сгорбились и судорожно приподнялись, будто жизнь покинула его одной быстрой волной. Затем голова склонилась между отяжелевшими плечами, пристальный взгляд устремился в лицо убийцы, а изо рта Рыбоголового потоком хлынула кровь. В мертвенном безмолвии, одновременно рыбьем и человеческом, он соскользнул с края бревна головой вперед и, не переворачиваясь, пошел ко дну – медленно, с вытянутыми конечностями. Одна за другой вереницы крупных пузырей поднимались и лопались в расширяющемся красноватом пятне на кофейного цвета воде.
Братья наблюдали за этим, на миг ужаснувшись содеянного. От отдачи их утлая лодка покачнулась, через борт хлынула вода. В этот момент на накренившееся дно снизу обрушился внезапный удар, челн перевернулся, и Бакстеры оказались в воде. До берега было целых двадцать футов, а до наклоненного ствола дерева – всего пять. Джоэл, все еще сжимая ружье, устремился к дереву и достиг его одним рывком. Он забросил на ствол свободную руку и уцепился, дрожа от непонятного страха. И тут что-то схватило Джоэла из-под воды – что-то большое, сильное. Невидимая тварь впилась ему в бедро, обдирая плоть до кости.
Глаза Джоэла выскочили из орбит, рот исказился в агонии, но убийца не издал ни звука. Пальцы уцепились за кору, как клещи, но Джоэла затягивало под воду все глубже и глубже, уверенными рывками, не быстро, но неумолимо – и вот его пальцы сорвались, пробороздив ногтями четыре глубокие полосы в древесной коре. Сперва под водой скрылся судорожно искривленный рот, затем вытаращенные глаза, вставшие дыбом волосы и последней – безнадежно цепляющаяся за пустоту рука. Таков был конец Джоэла.
Судьба Джейка была еще печальнее: он прожил дольше – достаточно долго, чтобы увидеть кончину брата. Стряхнув с лица мутную влагу, заливавшую глаза, он рванулся к тому же бревну и с невероятной силой, подняв большую волну, буквально выпрыгнул из озера, перебросив тело через бревно, и тут же вздернул ноги высоко в воздух, чтобы спасти их от того, что угрожало ему из-под воды… И тут оказалось, что его тело перевесилось через полузатопленный ствол слишком сильно: лицо и грудь Джейка оказались у самой озерной глади по ту сторону бревна. Над поверхностью возвысилась голова огромной рыбины – плоская, черная, покрытая многолетней тиной. Усы ее торчали в стороны, мертвенные глаза светились. А потом зубастая пасть сомкнулась, не затронув тела Джейка, но намертво захватив ворот его фланелевой рубашки. Бакстер неистово оттолкнулся рукой, но ее тут же пронзило нестерпимой болью: ладонь напоролась на острые щепки плавника. В отличие от брата, Джейк скрылся из виду с громким воплем. Поверхность завихрилась и вспенилась, а потом остался только небольшой водоворот, медленно круживший жухлые кукурузные стебли и полосы коры.
Вскоре на воде не было ничего, кроме колец ряби. Затем разгладились и они. Лишь множащийся шум проснувшихся к ночи обитателей озера звучал вокруг…
Не прошло и суток, как все три тела вынесло на бережок неподалеку. На трупе Рыбоголового не нашлось никаких повреждений, кроме зияющего огнестрельного ранения между шеей и грудью. Но тела обоих Бакстеров оказались настолько истерзаны, что жители Рилфута похоронили их прямо там, на берегу, даже не сумев толком опознать, какое из них принадлежало Джейку, а какое – Джоэлу.
Перевод с английского Артема Агеева
Эдриан Росс
Эдриан Росс (1859–1933) был британским писателем, известным работами в области литературы и музыки. Его настоящее имя – Артур Рид Роупс, но псевдоним он выбрал в самом начале карьеры. Он написал множество пьес, мюзиклов и текстов к песням, многие из которых стали популярными в конце XIX и начале XX веков. Росс, пожалуй, наиболее известен сотрудничеством с композитором-бельгийцем Иваном Кэриллом: их творческий тандем подарил миру несколько успешных опер и мюзиклов. Среди их наиболее заметных работ – «Циркачка» (1896) и «Мальчик-посыльный» (1900). Остроумную лирику Росса часто хвалили за способность выписывать яркими, резкими «мазками» выдающиеся и достоверные сцены и образы персонажей.
Поклонников работ Росса для музыкального театра, купивших в 1914 году его дебютный роман «Адская бездна», вероятно, немало изумил совершенно неожиданный, «из другой оперы», сюжет. «Бездна…» – шедевр английской «темной фантастики». Первое издание вышло у Эдуарда Арнольда, лондонского издателя «Рассказов антиквария о привидениях» М. Р. Джеймса (1904). Собственно, как раз после ходатайства Джеймса печатник обратил на роман Росса внимание. Неудивительно, что книга посвящена «Монтегю Родсу Джеймсу, декану Королевского колледжа и рассказчику историй о привидениях». Правда, «Адская бездна» – чистейшей воды Лавкрафт задолго до самого Лавкрафта: зловещая английская глубинка, безымянные ужасы, сокрытые под землей… «Клыки», второй заход Росса на территорию ужасов, на сей раз – в короткую форму, тоже обладает очень уж лавкрафтовским настроением; Ангус Макбейн – это же вылитый Чарльз Декстер Вард, разве что более циничный и кровожадный безо всяких вмешательств темных сил в его натуру; забавно, что и демон, призванный им, в конце обращается в серо-голубой прах – в точности как воскрешенный Карвен в романе Лавкрафта; более того, в тексте можно встретить ставшее нарицательным для лавкрафтовского наследия выражение rats in the walls, «крысы в стенах». Точно не установлено, читал ли Лавкрафт Росса (хотя, по мнению составителя, определенно читал). Бесспорно лишь одно: более чем скромный успех своих фантастических писаний побудил Росса вновь, и теперь уже окончательно, посвятить себя «легкой музе». Для жанра ужасов, правда, это оказалось большой потерей, ведь техника создания напряжения что в «Адской бездне», что в «Клыках» превосходна и свидетельствует об опыте драматурга. Впрочем, даже возделывая более успешную ниву, Росс на протяжении всей своей жизни сталкивался с личными вызовами – включая финансовые трудности и проблемы со здоровьем.
«Клыки» издавались на русском всего один раз – в 1996 году, в существенно сокращенном переводе Т. Бронзовой. Что ж, настало время переоткрыть эту замечательную историю для русского читателя.
Клыки
Именно во время учебы в Кембридже я впервые познакомился с Ангусом Макбейном. Мы случайно встретились, как это водится у студентов старших курсов, в гостях у общего друга, вернее, просто знакомого. Меня, как сейчас помню, задели странные циничные ремарки, то и дело отпускаемые Макбейном, – этим его участие в нашем споре, остром, радикальном и весьма невежественном (как и пристало старшекурсникам), ограничивалось. Уже даже и не вспомню, какая тема так зацепила нас, зато Макбейна, странного тщедушного человека, буквально утонувшего в огромном кресле, с кошкой принимавшего нас знакомца, блаженно мурлычущей на коленях, запомнил лучше некуда. Он никогда не смотрел в лица усевшихся полукругом у камина спорщиков, но пускал в воздух красивые кольца сигаретного дыма или со скептичной миной, из-под полуприкрытых век, разглядывал развешанные над каминной полкой фото популярных актрис – этакий пантеон признанной красоты тех лет. Время от времени он все же что-либо вворачивал: либо резонное, либо на редкость бессмысленное, но неизменно оригинальное и неожиданное. Всякий его словесный выпад был точно камень в общее болото разговора.
Не думаю, что он показался мне при той встрече – или даже после нее – человеком особо острого ума. Что заставляло обратить на него внимание, так это ореол странности, который, казалось, исходил от него – от всех его манер и поступков. Он был непредсказуем, неопределим. У большинства Макбейн пробуждал неприязнь, но кое-кто – и я в том числе – проникался к нему симпатией. Не знаю, многие ли в обиходе со мной понимали, что я на самом деле ценю все странное – те тонкие степени инаковости, что требуют определенной природной склонности, чтобы вообще их наличие оценить. Экстравагантность любого рода привлекает внимание и вынуждает выбирать между восхищением и презрением; более того, она обычно – не в последнюю очередь в университетской среде – побуждает к подражанию. Насколько я знаю, никто никогда особо не восхищался Макбейном, но и не презирал его, и уж точно никто никогда не сумел бы ему подражать. Необычность заключалась скорее в нем самом, чем в каких-либо особых привычках, ибо Макбейн ничем определенно не отличался от других молодых людей – светловолосый, среднего роста, с трудноопределимым цветом глаз: то ли голубые, то ли серые, то ли и вовсе зеленоватые. Была у него, к слову, привычка держать глаза будто бы полузакрытыми – и отводить взгляд от любого, кто стоял рядом. «В народе» считается, будто такая особенность – признак мошенника; в его же случае это было просто частью общего чудаческого образа и не вызывало особого недоверия.
Наше знакомство, начавшееся случайно, переросло в диковинную дружбу. Виделись мы нечасто, почти не разговаривали, не ходили вместе на прогулки и не ссорились, не делились друг с другом своими делами и планами, как полагается друзьям. Дождливыми вечерами я прогуливался по его апартаментам; войдя – обычно заставал Макбейна сидящим перед камином с кошкой на руках. Мы не здоровались друг с другом, но я обычно брал одну из многочисленных странных и редких книг, которые он ухитрялся собирать, тратя очень мало денег. Я погружался в чтение, время от времени отпуская замечание, на которое он отвечал какой-нибудь циничной, отрывистой фразой, и тогда мы оба снова погружались в молчание. Чайник заваривался и опустошался, и мы иногда сидели так до обеда или позже. И все же, хоть и всегда казалось, что я наскучиваю Макбейну, я все равно навещал его покои, а когда отсутствовал некоторое время, он обычно с видом крайней усталости и неохоты заходил ко мне, чтобы посидеть, покурить и полистать мои книги – почти таким же образом, как делал я сам, когда гостил у него.