тствовать на встрече. В назначенный час мы встретились со Стэндишем и отправились к Макбейну сквозь свежие тенета тумана, решив не нарушать данного слова и помочь ему при разговоре с дядей. Стэндиш – добрая душа! – прихватил с собой бутылку чудесного выдержанного ирландского виски в надежде смягчить крутой нрав старого родственника. Уж не знаю, на какую оказию он берег ее.
– Каждая рюмка этого восхитительного напитка, – сообщил он, – способна выиграть нашему бедовому Макбейну десяток лет безбедной жизни.
Мы добирались до дома Макбейна значительно дольше, чем в прошлый раз, так как Стэндиш категорически отказался идти той дорогой, где стояли пустые дома и где мы нашли мертвого кота. Я был несколько удивлен его непривычной тревожностью, но с готовностью согласился с этим. Итак, мы отклонились от намеченного пути примерно на милю, держась бесконечных улиц с обшарпанными домами, достаточно уродливыми, но не ужасающими, и около девяти вечера добрались до Уолсли-роуд.
Я был удивлен и почти потрясен, заметив перемену, произошедшую с Макбейном за те несколько недель, что мы не виделись. Здоровье его, казалось, не ухудшилось; напротив, временами в его движениях появлялась нервозная живость, каковой я раньше не примечал. Его лицо потемнело и осунулось, мимика выродилась в набор агрессивных гримас, явная недоброжелательность дала всходы на ниве студенческого цинизма и приобретенной позже мизантропии. После первых приветствий Макбейн все еще оставался молчалив и задумчив, но больше не казался удрученным. В общем, с ним произошла какая-то трансформация – такая, что я, пускай и не очень впечатлительный, был склонен скорее бояться, нежели жалеть его.
Разговор, как и следовало ожидать, зашел о дяде: тот мог объявиться с минуты на минуту. Мы со Стэндишем присоединились к нашему другу, убеждая его в необходимости попыток примирения. Нужно же проявить хоть какое-то подобие покорности! Уже не раз мы уговаривали Макбейна поступить так раньше, хотя из-за своего вспыльчивого характера он обычно не мог даже дослушать нас. Сегодня вечером Ангус держался упрямо, даже говорил так, будто это он был пострадавшей стороной, а его дядя – непримиримым неприятелем.
– Если старый дурак захочет быть вежливым, – свирепо сказал он, – тогда делу – край. Ежели нет – тоже край. Я устал ему потакать.
Как только Макбейн произнес «старый дурак», на лестнице раздались тяжелые шаги, дверь отворилась – и вошел мистер Дункан Макдональд. Он оказался высоким сильным мужчиной с красноватым лицом, рыжеватыми бакенбардами и седеющими волосами. Он неловко кивнул нам и угрюмо поздоровался со своим племянником, неподвижно сидевшим в кресле и смотревшим на огонь полузакрытыми глазами. Мистер Макдональд, казалось, был смущен нашим присутствием, и я даже хотел было удалиться, но Макбейн нам не позволил.
– Видишь ли, дядя, – заметил он, по-прежнему отводя глаза и обращаясь к родственнику по-панибратски, фамильярно, точно зная, что последнему это не по душе, – эти господа о наших маленьких делах знают все. И им лучше выслушать твою версию событий, чем мою: это будет для них что-то новое. Кроме того, один из них собирается стать литератором и написать рассказ о шотландских персонажах, и ты будешь для него настоящей находкой – как материал для исследования. Если захочется выругаться на меня, пожалуйста, не стесняйся.
Ничто в литературе не взывает к уму так красноречиво, как немного ненормативной лексики аборигенов с правильным акцентом.
Это было неудачное начало для беседы, и оно было бы еще хуже, если бы мистер Макдональд был в состоянии полностью понять речь своего племянника. Однако то, что он понял, явно оскорбило его, и он начал обращаться к Макбейну не слишком дружелюбным тоном, хотя поначалу – с вынужденной сдержанностью в выражениях. Акцент Дункана и впрямь оказался своеобразным, и, уверен, напряженность ситуации лишь усугубила его. И вот, видя, что Макбейн не реагирует, а продолжает неподвижно сидеть, глядя на огонь, его дядя начал выходить из себя. Его речь стала громче и резче, и в ней звучали и шотландские нотки, и упреки. Он воззвал к нам грубовато-красноречиво, ссылаясь на прискорбную лень, социальную неповоротливость и избалованность своего племянника, указывая на Макбейна пальцем и осыпая того энергичными эпитетами. В середине своей тирады, когда он сделал паузу, чтобы перевести дух, раздался тихий звук царапанья в дверь.
– Слышите, там опять скребется крыса! – глупо воскликнул Стэндиш, обрадовавшись возможности направить беседу дяди с племянником в иное русло. – Ну, в этот раз я ее точно достану. – Он широко распахнул дверь и выглянул в коридор. Там никого не было, лишь тусклый свет газовой горелки отбрасывал длинные причудливые тени на стены. Стэндиш с видом оскорбленной невинности возвратился в комнату и, достав из пакета бутылку виски, принялся ее откупоривать. Я взял книгу, чтобы не выглядеть свидетелем сцены, которая, как я знал, наверняка была донельзя болезненной и унизительной для Макбейна. Дядя снова разразился потоком брани, а я не сводил глаз с племянника. Я знал, что на самом деле он был таким же вспыльчивым, как и Дункан, и боялся того, что он может натворить, если вдруг потеряет самообладание. Но, хотя иногда по его телу пробегала легкая дрожь, Ангус был совершенно спокоен. Он откинулся на спинку кресла и склонил голову на грудь, а его левая рука вяло распрямилась на подлокотнике. Вскоре он начал медленно двигать руками из стороны в сторону, растопырив пальцы и держа ладони горизонтально и слегка выпукло, на расстоянии более фута от ковра. Жест неясный и любопытный – но у Ангуса в арсенале было много странных трюков подобного рода.
Наконец мистер Макдональд, истратив весь запас оскорблений, но так и не получив ответа, начал, как мне кажется, немного стыдиться самого себя и стал более миролюбивым, позволив несколько намеков относительно условий, на которых он, возможно, еще сможет вернуть расположение своего бестолкового племянника. Манера его заигрываний была куда более оскорбительной, чем их содержание. Любой, кто мог бы принять во внимание грубую натуру этого человека, увидел бы в них даже что-то вроде проявления чувства, достойного названия «доброта». Но Макбейн всегда был куда более чувствителен к внешним факторам, чем другие мужчины, и снисходительность дяди, как я видел, раздражала его больше, чем гнев. Он перестал двигать рукой из стороны в сторону и выпрямился, плотно вцепившись в подлокотники кресла. Затем, когда старик закончил, Макбейн бросил на него убийственный взгляд и покачал головой, словно не решаясь заговорить.
– Да молви уже хоть слово – ты, злосчастный глупый побирушка! – взревел дядя, вновь ударившись в брань. Макбейн молчал. Стэндиш, сочтя, что наступил подходящий момент для примирения, достал из буфета четыре стакана, протер их и, разлив виски, сказал:
– Послушайте, мистер Макдональд, я не думаю, что вам следует так говорить. В конце концов, Макбейн – сын вашей родной сестры, и ему сейчас нездоровится, так что вы не должны слишком на него давить. Давайте выпьем по стаканчику и расстанемся друзьями, а уж завтра мы втроем все обсудим и уладим. Сегодня у нас ничего не получится.
Казалось, фабрикант из Глазго немного смягчился. Не родился еще такой человек, я считаю, кому не понравился бы Стэндиш, да еще и с подачей под отменный сорт виски. И все еще могло бы сложиться хорошо, не вселись в Ангуса Макбейна – ни с того ни с сего! – сущий дьявол. Пока Стэндиш разливал выпивку, наш товарищ, закипая, точно чайник, от гнева, вдруг вскочил – почти как Мефистофель в прошлую встречу, – схватил со стола стакан с виски и швырнул его прямо в камин. Стекло разбилось вдребезги об решетку, спирт испарился – и родил длинный язык голубоватого, поистине адского пламени. Ангус стоял у стола, весь дрожа, сжимая и разжимая правую руку, словно нащупывая оружие. Стэндиш схватил его и усадил обратно.
– Ты с ума сошел, Мак? – воскликнул он.
Макбейн, казалось, не слышал – только продолжал сердито смотреть на своего дядю. Что касается мистера Дункана Макдональда, тот побагровел от гнева. Многоступенчатость оскорбительного выпада – против родства, гостеприимства, бережливости и доброго виски разом – на мгновение лишила его дара речи, вызвав удивление и ярость. Дункан сжал кулак и вслепую ткнул им в сторону племянника – к счастью, тот был вне досягаемости. Затем он заговорил хриплым, но отчетливым голосом, медленно, словно произнося клятву.
– Дьявол меня задушит, – изрек он, – если ты еще когда-нибудь увидишь мои деньги.
И, взяв шляпу и зонтик, Дункан повернулся к двери.
– Что ж, твои слова я вложу дьяволу в уши! – воскликнул Макбейн. Не говоря больше ни слова, Дункан распахнул дверь – и захлопнул ее за собой с таким грохотом, что весь дом содрогнулся. Затем мы услышали, как он тяжело топает вниз по лестнице и коридору, пока еще один громкий хлопок не возвестил о том, что он вышел. Этот последний звук, казалось, вывел Макбейна из транса. Он снова вскочил, бросился к двери и распахнул ее настежь, словно собираясь броситься вдогонку за своим дядей. Мы собирались остановить его, ибо он выглядел достаточно грозно, но вместо того, чтобы броситься вниз по лестнице, Ангус остановился, вытянул руку странным жестом, как будто указывая на что-то, и проговорил несколько тихих, неразличимых слов. Затем, закрывшись от мира, он медленно вернулся на прежнее место – бледный, будто мертвец.
В суматохе, вызванной этой сценой, никто из нас не обратил внимания на время, но тут маленькие дешевые часики на каминной полке пробили двенадцать и напомнили о том, что мы оба находимся далеко от наших жилищ. Мы со Стэндишем переглянулись. Нам пока не хотелось оставлять Макбейна одного. Выражение лица друга, когда он швырнул стакан в камин, и в большей степени – его взгляд, направленный вниз по лестнице, были вполне красноречивы. Казалось, стоит сейчас предоставить Ангуса самому себе – и он выйдет вслед за родичем и убьет его. Или останется – и, возможно, покончит с собой. Стэндиш подмигнул мне и тихо вышел. Через десять минут он вернулся и обратился к Макбейну, который снова погрузился в свои мысли.