С трудом повернув ключ в замке, я открыл металлическую дверь и вошел внутрь. В огромном помещении в несколько рядов лежали деревянные бочонки и бутылки с вином, многие – укутанные тщательно культивируемой паутиной[27]. Любуясь этой картиной, я подошел к пыльному окну и понаблюдал, как сквозь толстые «бутылочные» стекла и металлические решетки пробивается тусклый свет заходящего солнца. Постояв у окна, я подошел к рядам бутылок, чтобы выбрать из них одну, порекомендованную моим другом.
Внезапно я услышал тихий шорох, доносящийся, как мне показалось, сверху, из дома. Звук усиливался и теперь раздавался с лестницы: кто-то мягкими прыжками спускался по каменным ступеням. На мгновение я замер, прикидывая шансы… а затем, не раздумывая ни секунды, рванулся к двери с бешено колотящимся сердцем. Я не раздумывал особо над тем, кто это может быть, как он проник сюда, как меня вообще можно было найти здесь. Один лишь слепой инстинкт самосохранения вел меня. Нащупав в связке нужный ключ, я повернул его два раза в замке и задвинул тяжелый засов. Все это я проделал за секунду, машинально, повинуясь безотчетному страху.
И тут, окончательно подтверждая реальность кошмара, изнутри раздался страшный удар, затем другой, третий… Кто-то бросался на дверь: она содрогалась от мощных ударов, но держалась крепко. Послышались лязгающие звуки: дикое чудовище, бесновавшееся за дверью, пыталось рвать клыками металл. Я стоял в оцепенении, не в силах сдвинуться с места: тяжелое дыхание смерти овевало мое лицо, я чувствовал, насколько она близко.
Наконец я опомнился, огляделся по сторонам и увидел на полу большой металлический брусок. Очевидно, он когда-то служил вертикальной подпоркой для стеллажей с вином, но теперь я надеялся с его помощью отразить нападение неизвестного врага, способного сюда ворваться в любую минуту. Холод металла подействовал на меня успокаивающе, и, решив, что не все потеряно, я притаился за дверью.
Скрежет и лязганье прекратились. Послышалось негромкое злобное рычание. Кто-то шумно втянул носом воздух и замолк. Я стоял, держа в руках металлический брус, дрожал и прислушивался. Нечто снаружи, передвигаясь прыжками, явно поднималось по лестнице.
Свеча, которую я взял с собой в подвал, догорала. Слабый огонек несколько раз всколыхнулся, затрепетал и погас. Теперь подвал освещал лишь тусклый свет из окон в решетках. Пошарив по карманам в поисках спичек, я достал одну и уже собирался зажечь, как вдруг осознал, что смотрю в чьи-то глаза. Я в ужасе отпрянул назад, рассыпав весь коробок по холодному каменному полу.
Два огромных глаза с желтоватым отливом – вытаращенные, будто кукольные, живые и в то же время словно омертвелые, стеклянные… они смотрели на меня снаружи, через те решетки на окнах. Желтая окаемка, широкий черный зрачок – ничего больше я в этих глазах не видел и не мог видеть, но и этого хватало, чтобы чувство какой-то потусторонней жути и неправильности обуяло мое существо. Взгляда от них было не отвести: они переливались, слегка фосфоресцируя, по краям, а черные провалы-зрачки, казалось, тянули из меня душу, высасывали самообладание. Мне почудилось, что я вижу очертание головы какого-то едва ли подлежащего внятному описанию зверя: он прильнул к окну и мощными челюстями, до ужаса человеческими по складу, глодал стальную решетку. Лязгающие звуки стали громче: зверь силился разгрызть металл. И у него это вышло. Раздался треск, звон бьющегося стекла… один из оконных прутьев загремел, упав, по каменному полу. Сиплое дыхание, то и дело срывающееся на рык, вывело меня из оцепенения. Я бросился к окну и изо всех сил швырнул металлический брусок в образовавшуюся дыру в окне.
В ответ на удар раздался еще один ужасный рык. Кто-то схватил прут и вырвал его у меня из рук. На следующий день он был найден – вместе с глубокими вмятинами на земле – в сотне ярдов от имения.
Но теперь, когда добыча, казалось, была безоружна, дьявольская ярость твари будто восторжествовала над дьявольской хитростью, направляющей ее. Прекратив настойчивую атаку на решетку, она забилась об уцелевшие прутья, шипя от злости, клацая челюстями и возя зубами по прочному железу. И все же – вот в чем был ужас! – я ничего не мог разглядеть отчетливо в ней: только ужасно неправильную, не звериную и не человеческую тень, всю вздыбленную от потустороннего гнева, временами обращавшую на меня глаза, чей цвет от желтого менялся, как мне казалось, к разъяренно-алому. Теперь это походило не на тупые и бездумные стекляшки куклы, а на две красные сигнальные лампочки.
Думаю, теперь я совсем перестал бояться за свою жизнь. Я не думал ни об опасности, ни о сопротивлении; но так велик был ужас перед этой звериной яростью, что я забился в самый темный угол подвала, закрыл глаза, заткнул уши и воззвал к Господу, чтобы хоть он избавил меня от присутствия демона.
Внезапно атака прекратилась. Все обманчиво стихло. Я обернулся и увидел, что глаза исчезли. Я встал и вытянул руки, и прохладный воздух, проникавший через разбитое окно, коснулся моего влажного лба. Затем каждая напряженная клеточка моего тела, казалось, не выдержала, и я практически замертво рухнул на пол.
Из обморока меня вывели грохот и звуки голосов – родных человеческих голосов. Пошатываясь, я добрался до двери, отодвинул бочонок и после долгих усилий – руки у меня совсем ослабели – открыл замок и, спотыкаясь, упал в объятия моего доброго хозяина. Над ним, на лестнице, стояли двое или трое слуг: бледные, испуганные лица смотрелись весьма жутко в отблесках свеч.
– Мой дорогой мальчик! – воскликнул он. – Слава богу, ты жив. Мы так перепугались за тебя.
Я еле слышно сообщил ему, что упал в обморок. Я еще не мог говорить о том, что мне пришлось пережить, и теперь это действительно казалось страшным сном.
– Ну, знаешь, – сказал он, беря меня за руку и помогая подняться по лестнице, – у нас наверху поднялся тот еще переполох. Всего через несколько минут после того, как ты ушел, когда я гадал, найдешь ли ты подходящее вино, что-то влетело прямо в окно столовой, сбило со стола большой подсвечник, и мы оказались в темноте. А когда у нас снова зажегся свет, смотреть было не на кого… жуткие дела! Ну, может, хотя бы ты кого-то увидел?
– Тут и правда что-то произошло, – удалось выговорить мне, – но не спрашивай меня об этом – не сегодня вечером. Сначала я хочу поспать.
– Я думаю, мы все этого хотим, – сказал он, когда мы снова вошли в освещенный холл. И я почувствовал себя так, словно поднялся живым из могилы.
На следующее утро я проспал допоздна – и пролежал бы еще дольше, если бы около десяти часов меня не разбудил дворецкий, принесший желтый конверт с телеграммой. Как только мне удалось отчасти стряхнуть с себя сонливость, я разорвал послание и, развернув бумагу, обнаружил, к своему удивлению, что оно – от Макбейна. Он действительно знал мой адрес из письма, отправленного ему, но, зная его манеры, я никогда не ожидал от него даже записки, не говоря уже о телеграмме. Когда я прочел сообщение, удивление не спало. «Если ты в безопасности и хочешь увидеть меня живым, приезжай поскорее. Если возможности нет – считай, я уже мертв. Ближайшая станция – Килбург».
Что бы это могло значить? Мог ли Макбейн что-либо знать о таинственной опасности, грозившей мне прошлой ночью? И если да, то не нависла ли над ним та же угроза, что и надо мной? Или он просто был болен, подавлен и думал, что умирает? Как ни переиначивал я это послание, оно все так же сбивало с толку. Но одно было ясно: Макбейн, насколько я знал, смертельно нуждался во мне, своем единственном друге. Если я не поеду, он, может статься, потеряет последний шанс на дружескую человеческую заботу в своей одинокой жизни. Я сразу же вознамерился, пускай и чувствовал себя все еще потрясенным и усталым, найти дорогу к башне Далласа.
Я встал, торопливо оделся и позавтракал в одиночестве, ибо мой старый добрый друг был слишком измучен волнениями прошлой ночи, чтобы спуститься вниз. За едой я изучал железнодорожный путеводитель и обнаружил, что, если сразу же доехать до ближайшей станции, я смогу сесть на поезд, позволяющий окольными путями добраться до Килбурга, небольшого городка в дремучей части равнинного графства, к вечеру.
Пока лошадь запрягали в двуколку, я нацарапал записку хозяину, объяснив причину своего поспешного отъезда и пообещав вернуться как можно скорее, а затем сел в повозку, и меня увезли. Я прибыл как раз вовремя, чтобы успеть на поезд.
Мое путешествие носило невыносимо утомительный характер, известный всем, кто когда-либо пытался преодолеть какое-либо расстояние с помощью перекрестков, местных линий и развязок. Дважды мне удалось перекусить во время долгого ожидания на станциях, и все это время, будь то в дороге или в часы отдыха, мной владело навязчивое недоумение, некий неясный страх преследовал меня. В моем мозгу непрестанно билась, в такт пульсирующему грохоту колес, мысль или что-то в этом роде – не знаю, как и почему она возникла: «Одно горе прошло; вот, грядет другое горе». Таинственная опасность прошлой ночи, казалось, миновала уже много лет назад. Смутный ужас перед будущим должен был наступить через века. А между ними, в тени того и другого, я все шел и шел, медленно, но бесконечно – как образ из сна, овеществленный сон.
Было, по-моему, около восьми вечера, когда я добрался до станции Килбург; но мои часы встали, так что я не мог сказать наверняка.
Я поспешно огляделся по сторонам и смог различить лишь огни нескольких домов в долине за станцией, темные очертания холмов вокруг, неприветливые сосновые рощи. По небу стелились угрюмые тучи, и еще более плотный их фронт медленно надвигался с запада; воздух был пропитан напряжением в преддверии грозы.
Я спросил смотрителя станции, где искать башню Далласа, как мне до нее добраться.
– Башню Далласа? – задумчиво переспросил он, а затем, словно в озарении, добавил: – О, вы, должно быть, имеете в виду башню