Макбейн стоял прямо, скрестив руки на груди, спокойно глядя вперед и вверх, а перед ним, готовясь к прыжку, вздыбилась черная масса с кроваво-красными горящими глазами, теми самыми, что смотрели на меня прошлой ночью. Вот что успел я увидеть – а затем мир превратился в одно ослепляющее пламя, в один раздирающий грохот вокруг меня, и я упал – ошеломленный и без чувств.
Когда же я пришел в себя, серые отблески рассвета тускло освещали башню, а за окном, почерневшим и разбитым, пели птицы. Когда я открыл глаза, мой взгляд упал на что-то лежащее в центре комнаты. Это было тело Макбейна. Я подполз к нему и заглянул в мертвое лицо. На нем не было ни раны, ни отметины, и даже показалось, что на губах теплится слабая улыбка. У ног моего друга покоилась небольшая горка из голубовато-серого пепла.
Перевод с английского Григория Шокина
Уилфред Бланш Толман
Уилфред Бланш Толман (1904–1986) встретил Лавкрафта в Нью-Йорке в 1925 году. Перед их встречей он послал Лавкрафту копию своего сборника стихов «Клуассон», опубликованного самостоятельно, когда Толман был студентом Университета Брауна. В следующем году Лавкрафт отредактировал короткий рассказ «Пара черных бутылей» для своего нового друга и корреспондента; очевидно, его главный вклад заключался в переводе диалогов жителей Даалбергена на «голландский», наречие, очень похожее на сельский диалект новоанглийской «Страны Лавкрафта». Толману, возможно, не так уж и понравилась редактура, но он оставил ее в силе, и историю напечатали в журнале Weird Tales в 1927 году. Намного позже (в 1973-м) Толман опубликовал мемуары под названием «Нормальный Лавкрафт» (наверное, с учетом ряда современных трендов, стоило бы перевести это как «Лавкрафт нормального человека»). Что подразумевалось под такой акцентуацией, не вполне очевидно, ибо, как показывает не один свидетель времени, «Затворник из Провиденса» никаким затворником, собственно, не был – и вообще отличался добрым, здравомыслящим нравом, хорошим чувством юмора и активной лидерской позицией в целом ряде сообществ любительской журналистики.
Как и Лавкрафт, Толман интересовался краеведением, особенно историей своих голландских предков. Неудивительно, что место действия «Пары черных бутылей» – район юго-восточного Нью-Йорка и северо-восточного Нью-Джерси, населенный голландскими колонистами. Этот рассказ с легкой руки Августа Дерлетта принято считать «почти полностью лавкрафтовским», но это совсем не так: очевидно, он «почти целиком толмановский». Он куда более приземленный, опирается на христианский страх перед адскими силами и бродячими в ночи неупокоенными мертвецами, в нем нет зловещих эмиссаров иных миров… и это прекрасно, ведь история сама по себе, пускай и немного старомодная (как и все рассказы в этой книге), все еще достаточно самобытна.
Пара черных бутылей
Далеко не все жители Дальбергена, что еще цепляются корнями за унылую деревушку в глуши гор Рамапо[28], верят в то, что дядюшка мой, старый священник Вандерхуф, взаправду отдал Богу душу. Иные склонны полагать, будто он завис где-то между раем и преисподней во исполнение проклятия старого пономаря. Не будь воля злобного колдуна на другой исход, пастор Вандерхуф по-прежнему читал бы свои отстраненные проповеди в потемневшей от времени церкви, что приютилась за болотистым пустырем.
После всего, что со мной случилось в Дальбергене, я почти готов разделить мнение тамошних жителей. Я тоже не уверен в том, что мой дядя умер, зато я совершенно точно знаю, что его нет и среди живых. То, что в свое время он был погребен старым пономарем, не подлежит никакому сомнению, но сегодня его тела нет и в могиле. И когда я пишу эти строки, я не могу избавиться от ощущения, что именно он, стоя за моей спиной, заставляет меня поведать всю правду о странных событиях, случившихся в Дальбергене много лет тому назад.
Я прибыл в Дальберген четвертого октября по приглашению одного из местных прихожан. Отправитель письма сообщал, что мой дядя скончался и я, будучи единственным живым родственником, могу вступить во владение его небольшим имением. Прибыв в глушь после череды утомительных пересадок с одной железнодорожной ветки на другую, первым делом я поспешил в бакалейную лавку Марка Хайнца, отправителя письма. Заведя меня в одно из пыльных подсобных помещений, он поведал мне загадочную историю, связанную со смертью отца Вандерхуфа.
– Держи ухо востро, юноша, – сказал мне Хайнц, – если будешь иметь дело со старым пономарем Авелем Фостером. Он вступил в сговор с дьяволом, это всем известно. Недели две тому назад Сэм Праер, проходя мимо старого кладбища, слышал, как он разговаривает там с мертвецами. Нечистое это дело – болтать с мертвецами, а Сэм к тому же клянется, что пономарю отвечал какой-то голос, такой низкий, приглушенный, как будто доносился из-под земли. А еще его видели у могилы отца Слотта – той, что возле церковной ограды; видели, как он воздевал руки и обращался к мшистому надгробию, как будто это был сам старина Слотт собственной персоной.
Старый Фостер, поведал мне Хайнц, появился в Дальбергене лет десять тому назад, и Вандерхуф тут же препоручил ему заботу о затхлой каменной церквушке, куда ходило молиться большинство окрестных прихожан. Новый пономарь пришелся по вкусу, пожалуй, одному Вандерхуфу – остальным же само его присутствие внушало какой-то необъяснимый страх. В часы церковной службы его нередко можно было видеть стоящим у входа в храм, и тогда мужчины холодно отвечали на его поклон, а женщины торопились пройти мимо, подбирая края своих юбок, как будто боялись его задеть. В будние дни пономарь косил траву на кладбище и поливал цветы вокруг могил, то и дело напевая и бормоча себе под нос. И мало от кого ускользало, с каким особенным тщанием он ухаживает за могилой преподобного Гильяма Слотта, первого пастора здешней церкви, построенной в 1701 году.
С тех пор как Фостер прижился на новом месте, дела в деревушке пошли хуже некуда. Все началось с закрытия железного рудника, где работало большинство сельских мужчин. Неисчерпаемая, казалось бы, жила внезапно иссякла, и многие из рабочих подались в более благополучные края, а те, у кого были крупные земельные наделы в окрестностях, занялись фермерством и в поте лица добывали свой хлеб, обрабатывая сухую каменистую почву. Потом начались нелады в церкви. По деревне поползли слухи, что преподобный Йоханнес Вандерхуф заключил сделку с дьяволом и теперь проповедует слово сатанинское в божьем храме. Его проповеди стали какими-то чудны́ми и заумными, в них зазвучали зловещие нотки, и простодушные обыватели никак не могли взять в толк, что скрывается за всем этим. Вандерхуф говорил им о вещах, лежащих далеко за пределами прошлых веков суеверий и страха, он переносил их в сферы, где властвуют ужасные невидимые духи, населял их воображение легионами кровожадных вампиров, бродящих по ночам в поисках жертв. Число прихожан редело с каждым днем, но все попытки дьяконов и старост уговорами заставить Вандерхуфа сменить тему проповедей не возымели ни малейшего успеха. На словах обещая исправиться, старик упорно гнул свою линию: похоже, он уже не мог противиться некой высшей силе, что принуждала его к беспрекословному исполнению своей воли.
Высокорослый и физически крепкий, Йоханнес Вандерхуф был человеком робким и слабохарактерным, однако же на этот раз проявил необычайное упорство, как ни в чем не бывало продолжая проповедовать всякую чертовщину. Дело дошло до того, что одна лишь жалкая горстка фанатиков веры по-прежнему исправно посещала воскресную службу. Скудный деревенский бюджет не позволял пригласить нового пастора, и настал момент, когда местных жителей стало невозможно заставить хотя бы приблизиться к церкви или примыкавшему к ней дому священника. Всех удерживал страх перед теми бесплотными духами смерти, что породнились, если судить по множеству дурных знамений, с пастором Вандерхуфом.
Мой дядя, как поведал мне Марк Хайнц, жил в доме при церкви, поскольку ни у кого не хватало смелости сказать ему, чтобы он оттуда съехал. Он перестал появляться на людях, но по ночам в его доме светились окна, а временами бывала освещена и церковь. По деревне ходили слухи, что Вандерхуф продолжает регулярно читать свои воскресные проповеди, нимало не смущаясь тем фактом, что его больше никто не слушает. Один только старый пономарь, занимавший подвальное помещение церкви, еще поддерживал с ним отношения и раз в неделю ходил за продуктами в ту часть деревни, где раньше находились торговые ряды. Теперь он уже не гнул спину перед каждым встречным, напротив, на лице его появилось плохо скрываемое выражение лютой ненависти. Он не вступал в разговоры ни с кем из жителей – кроме разве что тех, у кого закупал продовольствие, – а когда ковылял по горбатой мостовой, опираясь на сучковатую палку, то метал во все стороны злобные взгляды. Все, кому случалось оказаться рядом с этим седым, согбенным годами старцем, испытывали необыкновенно тягостное чувство, настолько ощутимой была заключенная в нем злая сила, под влиянием которой Вандерхуф, как твердили деревенские жители, перешел в услужение к дьяволу. Теперь уже ни один из жителей Дальбергена не сомневался в том, что именно в Авеле Фостере кроется корень всех бед, – и ни один из них не смел заявить об этом публично. Его имя, равно как и имя Вандерхуфа, вообще не упоминалось вслух.
Всякий раз, когда заходила речь о церкви на болоте, собеседники невольно переходили на шепот, а если дело происходило ночью, поминутно оборачивались, словно желая проверить, не подслушивает ли их какой-нибудь подкравшийся из темноты злой дух.
Церковный двор содержался в таком же образцовом порядке, как и в былые времена, когда церковь была действующей. За цветами вокруг могил осуществлялся столь же тщательный уход: старый пономарь выполнял свою работу так добросовестно, будто ему за нее по-прежнему платили. А те немногие смельчаки, что решались подойти поближе, уверяли, что он продолжает вести свою нескончаемую беседу с Сатаной и злыми духами, притаившимися по ту сторону кладбищенской стены.