– Нет! – завопил он. – Нет! Не прикасайся ко мне! Сгинь! Сгинь!
По старику было видно, что он не только сильно пьян, но и охвачен страхом. Стараясь говорить как можно спокойнее, я поведал ему о себе и о цели своего визита. Речь, похоже, убедила его в том, что я не собираюсь причинить ему никакого вреда. Он как-то сразу обмяк и безвольно рухнул обратно на стул.
– Я думал, что это он, – бормотал старик. – Я решил, что он пришел за ней. Он все пытается выбраться оттуда – пытается с того самого дня, как я положил его туда.
Старик снова закричал, судорожно вцепившись в подлокотники:
– Может быть, он уже выбрался! Может быть, он уже здесь!
Я невольно обернулся, почти ожидая увидеть чью-нибудь тень, восходящую сюда, к нам, по лестнице.
– Здесь? Но кто? – спросил я.
– Вандерхуф! – завизжал старик. – Крест на его могиле падает каждую ночь. К утру вся земля разрыта, и с каждым днем ее становится все труднее утрамбовывать. Скоро он вылезет, и тогда я ничего не смогу с ним поделать!
Силой заставив его сесть, я устроился рядом на ящике. Старика трясло, с уголков его рта слетала пена. Сам я ощущал то гнетущее, тревожное чувство, что мне описывал Хайнц, когда рассказывал о старом пономаре. Действительно, от этого типа веяло какой-то жутью! Между тем он как будто несколько успокоился и, уронив голову на грудь, беззвучно шевелил губами.
Я тихонько встал и распахнул окно, чтобы выветрился запах виски и мертвечины в склянках. При бледном свете луны, только сейчас взошедшей на небосводе, я мог отчетливо различать предметы, находившиеся внизу. С того места, где я стоял, могила отца Вандерхуфа была видна как на ладони, и, посмотрев на нее, я не поверил своим глазам. Крест на могиле накренился! Но ведь всего какой-нибудь час назад он стоял прямо! Меня снова обуял страх. Я поспешно отвернулся. Фостер наблюдал за мной со своего стула. Его взгляд стал более осмысленным, чем прежде.
– Так, значит, вы и есть племянник Вандерхуфа? – прогнусавил он. – В таком случае вы, вероятно, все знаете. Он вернется за мной – и очень скоро, это уж как пить дать. Вернется, как только сумеет выбраться из своей могилы. Да что там говорить, вы и так все знаете.
Похоже, что страх покинул его и он смирился перед лицом той жуткой участи, что могла настигнуть его с минуты на минуту. Снова уронив голову на грудь, он продолжал бубнить, гнусаво и монотонно:
– Видели все эти книги и бумаги? Ну вот, а в свое время они принадлежали отцу Слотту – тому самому, что когда-то здесь жил. Там все про магию, черную магию. Старина Слотт знал ее еще до того, как приехал в эту страну. Там, откуда он приехал, за такие знания сжигали на костре и варили в кипящей смоле. А старый Слотт хотя и знал, да помалкивал. Эх, много воды утекло с тех пор! По утрам он проповедовал в церкви, а потом поднимался сюда и читал свои книжки, доставал из банок всю эту дохлятину и произносил магические заклинания и все прочее, но он, не будь дурак, умел держать язык за зубами. Да, сэр, умел, и очень здорово. Ни одна живая душа об этом не знала, кроме старого Слотта да меня грешного.
– Вас? – воскликнул я, подавшись к нему через стол.
– Да, меня, после того как я все это изучил. – Лицо старика приняло лукавое выражение. – Я обнаружил весь этот хлам, когда устроился сюда пономарем. Все свободное время я посвящал чтению и вскоре уже знал все, что нужно.
Я слушал старика как завороженный. Он рассказал мне про то, как заучивал труднейшие демонологические формулы, чтобы посредством заклинаний насылать порчу на людей. Он совершал чудовищные тайные обряды согласно духу и букве своего дьявольского вероучения и навлекал страшные проклятия на городок и его обитателей. В ослеплении своем он пытался подчинить себе и церковь, но воля Божья оказалась могущественнее его чар. Тогда старик решил сыграть на слабоволии Вандерхуфа и силой внушения заставил того проповедовать непонятные и страшные вещи, вселявшие ужас в невинные души простого деревенского люда. В часы, когда Вандерхуф читал внизу свою проповедь, он сидел в этой самой комнате, устроившись у тыльной стороны полотна с изображением искушения Христа, занимавшим заднюю стену храма, и глядел на Вандерхуфа в упор через отверстия, проделанные на месте очей Сатаны. Прихожане, до смерти напуганные творящимися в их уютной округе делами, вскоре перестали посещать службу, и Фостер получил возможность делать с церковью и священником все, что хотел.
– И что же вы с ним сделали? – шепотом спросил я, улучив момент, когда пономарь сделал передышку в своей исповеди. Тот отвратительно захихикал, откинув голову назад в пьяном восторге.
– Я забрал у него душу! – Голос старика прозвучал как вой и поверг меня в трепет. – Я забрал у него душу и поместил ее в бутыль, в небольшую бутыль из черного стекла! А потом зарыл его тело в землю! Но без души Вандерхуф не может попасть ни в ад, ни в рай. А посему он должен прийти за ней. Он пытается выбраться из могилы. Я слышу, как он возится там, в земле, – о, он такой сильный!
По мере того как старик вел свой рассказ, я все больше убеждался в том, что он, скорее всего, говорит правду, а не просто болтает спьяну всякий вздор. Между повествованием пономаря и тем, что рассказал мне Хайнц, не было никаких расхождений. Постепенно во мне нарастало чувство страха. А когда этот чертов колдун разразился демоническим хохотом, у меня возникло неудержимое желание броситься сломя голову вниз по лестнице и скорее покинуть это проклятое место. Чтобы успокоить нервы, я встал и подошел к окну. Но боже! Что я там увидел!
Крест на могиле Вандерхуфа с тех пор, как я глядел на него в прошлый раз, зримо накренился! Теперь он стоял под углом в сорок пять градусов.
– А что, если выкопать Вандерхуфа и вернуть ему душу? – спросил я, едва дыша и чувствуя, что необходимо срочно что-то предпринять.
Старик в ужасе вскочил со стула.
– Нет! Нет! – завопил он. – Ни в коем случае! Он убьет меня! Я забыл эту чертову формулу, и если он выберется из могилы, то будет жить! Жить без души! И тогда он убьет нас обоих!
– Где бутыль с его душой? – спросил я, угрожающе надвигаясь на него. Мне казалось, что вот-вот должно произойти нечто ужасное и только я могу этому помешать.
– Так я тебе и сказал! – Фостер оскалился, пятясь в угол комнаты, и мне померещилось, что глаза его горят странным огнем. – Эй, не притрагивайся ко мне, слышишь? Иначе ты об этом пожалеешь!
Я ступил вперед и тут же увидел на колченогой табуретке за его спиной пару черных бутылей. Низким, заунывным голосом Фостер пробормотал что-то нечленораздельное, и в ту же секунду у меня потемнело в глазах. Я почувствовал, как нечто находившееся у меня внутри рвется наружу, пытаясь пролезть через горло. У меня подгибались колени.
Шатаясь, я подступил к пономарю и, схватив его за горло, потянулся свободной рукой к стеклянным сосудам на табуретке. Продолжая отступать к стене, старик зацепил ее ногой, и бутыли повалились на пол. Я успел подхватить лишь один сосуд – второй раскололся, на полу вспыхнуло голубое пламя; запах серы распространился по комнате. Над кучкой битого стекла поднялся белый дымок и, свернувшись в кольцо, истаял в воздухе.
– Будь ты проклят, пес! – донеслось откуда-то издалека. Фостер, отпущенный мной в тот самый момент, когда разбилась бутыль, прильнул к стене и теперь показался мне уж слишком маленьким и слишком старым. Лик его постепенно принимал темно-зеленоватый, мшистый оттенок.
– Будь же ты проклят! – прозвучало снова, на этот раз так близко, что мне показалось, будто слова эти сорвались с губ Фостера. – Теперь мне конец… ведь в том сосуде была моя душа! Отец Слотт забрал ее у меня двести лет тому назад!
Старик медленно оседал на пол, вперившись в меня ненавидящим взором. Глаза его быстро тускнели. Цвет кожи из белого стал черным, а потом желтым. Я с ужасом наблюдал, как его тело превращается в бесформенную массу, а одежда вяло обвисает беспорядочными складками.
Вдруг я почувствовал, что бутыль в моей руке стала гораздо теплее, чем ранее. Метнув на нее испуганный взгляд, я, изумившись, увидал: сосуд в руке испускает слабое свечение. Оцепенев от страха, я осторожно поставил бутыль на стол и отступил назад, не сводя с нее глаз. Свечение усиливалось, и, когда оно достигло нестерпимой яркости, я явственно расслышал в воцарившейся тишине шум осыпающейся почвы. Тяжело и часто дыша, я бросился к окну и увидел, что крест на могиле Вандерхуфа лежит плашмя.
И когда снова раздался звук осыпающейся земли, я, не помня себя от страха, ринулся вниз по ступенькам и выбежал на свежий воздух. То и дело спотыкаясь о неровности почвы, падая и снова поднимаясь, я гнал, не переводя дух, подхлестываемый смертельным страхом. Едва я успел добежать до входа в мрачный тоннель под сводом гигантских ив, как сзади раздался дикий грохот. Я обернулся и посмотрел в сторону церкви: на ее стене, залитой лунным светом, отчетливо вырисовывалась огромная черная тень. По ее движениям можно было наблюдать, как тот, кто ее отбрасывает, выбирается из могилы моего дяди и ковыляет по направлению к входу в храм.
На другое утро, прибежав в лавку Хайнца, я поведал о случившемся группе местных жителей. Во время моего рассказа они обменивались насмешливыми взглядами, но стоило мне предложить им сходить со мной в церковь на болоте, как они под разными предлогами отказались. Не то чтобы они поверили моему рассказу – нет, просто не хотели напрасно рисковать. Тогда я заявил, что пойду один, хотя, по правде говоря, мне это нисколько не улыбалось.
Едва я успел выйти из лавки, как какой-то седобородый старец догнал меня и ухватил за руку.
– Пойду-ка я с тобой, юноша, – сказал он. – Мой отец, помнится, рассказывал мне про старого Слотта. Странный он был человек, хочу заметить, но Вандерхуф – и того страннее.
Придя на место, мы увидели, что могила Вандерхуфа пуста. Конечно, ее могли разрыть воры, подумали мы, и все же… Сосуда, оставленного мною на столе в колокольне, уже не было, хотя осколки второго по-прежнему валялись на полу. А на бесформенной куче желтого праха и тряпья, что некогда являлась Авелем Фостером, отпечатались следы чьих-то огромных ступней.