Теперь я знал, что это чувство было подобно исступлению, вызываемому наркотиками, и что вскоре оно оставит меня, томимого желанием вновь обрести волшебную силу. Но я был более не способен контролировать свою страсть, которая могла разорвать гордиевы узлы, почти намертво спутавшие нить моей судьбы. Слишком хорошо мне было ведомо, что неким загадочным сатанинским способом смерть стала движущей силой моей жизни, особенностью моего устройства, которая проявлялась только в ответ на ужасный вид чьего-то безжизненного тела.
Спустя несколько дней, под конец того вызванного демоническим отравлением лихорадочного состояния, от которого полностью зависело мое существование, я случайно встретился с фенхэмским могильщиком и обратился к нему с просьбой принять меня в качестве ученика. Потрясение от смерти матери заметно повлияло на моего отца. Поначалу, надеясь на иное применение моих сил, он воспринял это намерение как безумство и энергично воспротивился. Однако затем, некоторое время трезво поразмыслив, он согласно кивнул.
Можно ли было предугадать, что объектом моего первого практического урока будет отец? Он также умер внезапно, вследствие какой-то болезни сердца, которую не ожидал никто из врачей. Мой восьмидесятилетний наставник всячески пытался отговорить меня от выполнения тяжкой задачи по бальзамированию тела; едва ли он заметил торжествующий блеск в моих глазах, когда я наконец добился его одобрения.
Как мне выразить те бурные эмоции и мысли, что беспорядочными волнами экстаза затопляли мое неистово бьющееся сердце, пока я работал с этим лишенным жизни телом? Безудержная любовь была ключом моих ощущений, великая любовь – гораздо более сильная, нежели та, что я испытывал к отцу, когда он был жив.
Мой отец не был богат, но у него имелось достаточно собственности, позволявшей семье вести независимое существование. Будучи его единственным наследником, я оказался в парадоксальной ситуации. Моя ранняя юность представляла собой историю тотальных неудач при общении с современным миром; но простая мещанская жизнь Фенхэма утратила для меня привлекательность. К тому же долгожительство его обитателей ставило крест на причине, которая могла удержать меня. Продажа имущества дала мне средства, обеспечившие выход отсюда, и я переехал в расположенный примерно в тридцати милях город Бэйборо.
Здесь годовой опыт моего обучения оказался чрезвычайно полезен. У меня не возникло проблем с назначением ассистентом в корпорации Гришэма – компании, которая помпезно проводила самые главные похороны в городе. Позже меня повысили в должности, и я даже добился того, что мне разрешили ночевать в учреждении… поскольку стал почти одержим близостью смерти. Во время работы она разжигала внутри меня необычайную страсть, и ничто не было чересчур ужасным для моего пылкого восприятия. Каждый новый труп, принесенный в контору, означал многообещающее возрождение непристойной радости и кощунственных удовольствий, возвращение к пленительному буйству крови в моих сосудах, и все это преобразовывало неприятный труд в преданное служение… хотя каждое сексуальное наслаждение имеет свою цену. Я стал ненавидеть дни, которые не приносили мертвецов, придающих мне свежие силы, и тогда взывал ко всем нечестивым богам из адских бездн, чтобы они даровали быструю и легкую смерть жителям города.
Затем наступили ночи, когда призрачная фигура незаметно скользила по темным переулкам пригородов; подобные волчьей пасти черные ночи, когда луна скрывалась за тяжелыми низкими облаками. Эта таинственная фигура кралась среди деревьев и бросала через плечо боязливые взгляды; то был силуэт человека, исполняющего какую-то зловещую миссию. После одной из таких ночей утренние газеты сообщили своим жаждущим сенсаций читателям подробности кошмарного преступления; тревожные абзацы повествовали об ужасных, отвратительных изуверствах. В удивительных статьях высказывались самые невероятные мнения и предположения. Я же чувствовал себя в полной безопасности, ибо вряд ли можно было бы заподозрить того, кто занимается похоронными церемониями в атмосфере царящей смерти: неужели он оставит свои и без того мрачные обязанности для того, чтобы отнимать чью-то жизнь?
Каждое преступление планировалось мною с дьявольской тщательностью; мои методы убийств были столь разнообразны, что никто не смог бы предположить, что они совершаются всего лишь парой запятнанных кровью рук. Результаты каждого ночного рейда означали для меня часы неописуемых удовольствий, бесстыдных и чудовищных; удовольствия всегда возрастали от возможности того, что их восхитительный источник позднее подвергнется моей ласковой заботе во время исполнения обычных профессиональных обязанностей. Иногда это двойное удовольствие имело место…
О, эти прелестные воспоминания! Во время долгих ночей, когда я надеялся на потаенность своего убежища, тишина мавзолея побуждала меня изобретать новые неименуемые способы выражать заботу и нежность к мертвецам, которых я любил… мертвецам, которые давали мне жизнь!
Однажды утром мистер Гришэм пришел гораздо раньше обычного… пришел и обнаружил меня, возлегающего на холодной плите и погруженного в чудовищные грезы. Мои руки обвивали застывшее обнаженное тело, источающий зловоние труп. С глазами, полными смешанных чувств отвращения и сострадания, мистер Гришэм оторвал меня от похотливых мечтаний. Благожелательно, но настойчиво он стал убеждать меня в том, что мои нервы расшатаны и что мне требуется длительный отдых от этой жуткой работы. Он говорил, что моя деликатная юная натура подверглась слишком сильному влиянию нездоровой атмосферы этого места. Как мало мистер Гришэм знал о демонических желаниях, которые возбуждали мою проклятую ненормальность! Я был достаточно благоразумен для того, чтобы понимать, что своим ответом лишь укреплю его веру в мое возможное безумие… и что гораздо лучше промолчать, нежели пытаться объяснить тайные причины моих деяний.
После этого я более не осмеливался оставаться долго на одном месте, поскольку мною овладел страх того, что какое-то необдуманное действие разоблачит мою тайну перед безжалостным миром. Я скитался от города к городу, от деревни к деревне. Я работал в моргах, на кладбищах, один раз – в крематории; короче говоря, везде, где мне предоставлялась возможность оказаться рядом с мертвецами, которых я так страстно жаждал.
Затем началась мировая война. Я был в числе первых, кто отправился в Европу, и среди последних, покинувших ее. Четыре года кровавого смертоносного ада… ползанье в осклизлой, разлагающейся под дождем шинели… оглушительные взрывы снарядов… свист язвительных пуль… клокочущее безумие фонтанов Флегетона, удушающие клубы травящих газов… жалкие останки раздавленных, изуродованных тел… четыре года необыкновенного удовлетворения.
У каждого странника рано или поздно появляется скрытое желание вернуться к местам его детства. Через несколько месяцев после окончания войны я вновь шествовал по привычным улочкам Фенхэма. Пустые разоренные фермы выстраивались вдоль дорог по мере того, как с годами город постепенно клонился к упадку. Считаные здания были заселены, но среди них был одно – то, которое я прежде называл родным домом.
Заброшенная, заросшая травой дорога, разбитые оконные ставни, неухоженная земля, расстилавшаяся позади, – все служило безмолвным свидетельством того, что, согласно наведенным мною справкам, в моем бывшем доме поселился дегенеративный пьяница. Он получал скудные средства от своих немногочисленных соседей, помогавших ему только ради его несчастной, терпящей ежедневные побои жены и постоянно голодного ребенка. В общем, тот романтический ореол, что окружал мое детское обиталище, совершенно рассеялся. Побуждаемый какой-то странной склонностью, я направился в Бэйборо.
Здесь время также вызвало перемены, но противоположного свойства. В том маленьком городишке, что я помнил, почти вдвое выросло население, вопреки убыли, характерной для периода войны. Инстинктивно я принялся искать место своей бывшей работы и обнаружил, что оно находится по тому же адресу, однако называется иначе, поскольку эпидемия гриппа унесла мистера Гришэма, а его дети были за границей.
Роковое настроение толкнуло меня обратиться сюда за работой. С легким волнением я сослался на свое обучение у Гришэма, но мои страхи были безосновательны: он унес тайну моего безобразного поведения в могилу. Представившаяся вакансия обеспечила мое немедленное возрождение.
И тогда на меня нахлынули прежние воспоминания об искрометных ночах нечестивых похождений, и вновь я стал охвачен неуправляемым желанием запретных наслаждений. Я забыл об осторожности и предался новым сериям ужасающих оргий. Опять у бульварных газет появился свежий материал для живописания дьявольских деталей моих преступлений, которые не уступали в бесчеловечности кровавым неделям кошмара, терзавшего город несколько лет назад. Снова полиция раскинула свои хитроумные сети – но не обнаружила в них ничего!
Моя жажда зловредного нектара смерти переросла в бушующий пожар, и я стал сокращать промежутки между экзотическими авантюрами. Я понимал, что хожу по зыбкой почве, но демоническая потребность сдавила меня в своих беспощадных щупальцах и толкала все дальше.
Мое сознание становилось все более и более безучастным к любым внешним воздействиям, кроме тех, что насыщали мою безумную страсть. Всякие мелочи, жизненно важные для того, кто погрузился в столь жуткие занятия, не трогали меня. Где-то – не знаю, каким образом – я оставил едва заметный след, смутную улику, недостаточную для ареста, но направившую волну подозрения в мою сторону. Я чувствовал, что за мной наблюдают, но моя изнуренная душа была бессильна сопротивляться зловещему зову мертвецов.
Затем настала ночь, когда резкие свистки полицейских застали меня, крепко сжимавшего в руке окровавленную бритву, за чудовищной забавой с трупом моей последней жертвы. Одним проворным движением я сложил лезвие и спрятал бритву в кармане плаща. Дубинки уже выбивали громкую дробь на двери, когда я разбил стулом окно, поблагодарив судьбу за то, что выбрал для поселения один из самых дешевых кварталов. Только я выбрался на плохо освещенную аллею, как пятна синих униформ мелькнули за ломающейся дверью. Я перемахнул через шаткий забор, пробежал несколько грязных задних дворов и очутился среди каких-то убогих ветхих домишек, на погруженной в туман улочке. В тот момент я подумал о лесных болотах, расположенных за пределами города и простиравшихся на добрую сотню миль, вплоть до окраин Фенхэма. Если бы я мог достигнуть их, мне удалось бы обрести временную безопасность. До рассвета я долго брел вглубь мрачной пустоши, спотыкаясь о гнилые корни почти мертвых деревьев, чьи ветви торчали в стороны подобно причудливым рукам, пытающимся помешать мне своими настойчивыми объятьями.