ет уместно принять во внимание это обстоятельство, равно как и то, сколь долго доктор Арло Морхаус хранил молчание.
Смутные опасения, появившиеся у меня в последнюю четверть часа, теперь приобретают вполне определенные пугающие черты. Очевидно, что с Доббсом что-то случилось. Поначалу он не отреагировал на мой вызов. Когда он не ответил на повторный звонок, я решил, что, должно быть, неисправен колокольчик, однако я так энергично колотил по столу, что, кажется, мог бы оживить обитателя царства Плутона. Сперва я подумал, что Доббс ушел из дома и не закрыл дверь, поскольку ощущалось дуновение свежего воздуха – хотя полдень был жарким и душным. Но не в обычае Доббса было покидать дом надолго без того, чтобы убедиться в том, что мне ничего не нужно. Однако странное происшествие несколько минут назад укрепило мое подозрение в том, что Доббс отсутствует в доме не по своей воле. Этот инцидент заставил меня изложить все свои впечатления и догадки на бумаге в надежде, что простой акт записывания поможет избавиться от зловещего предчувствия какой-то грядущей беды. Несмотря на мое упорное желание, мне никак не удается освободить свое сознание от легенд, связанных с этим старым особняком, – жалких, страшных только для неразвитых людей, суеверий, о которых я бы и не подумал, если бы не исчезновение Доббса.
За то время, что я пребываю в изоляции от мира, я привык к тому, что Доббс стал моим шестым органом чувств. И вот теперь, в первый раз с тех пор, как я стал инвалидом, я осознал всю неприятность моей беспомощности. Именно Доббс компенсировал мои незрячие глаза, бесполезные уши, безмолвные уста и хромые ноги. На моем письменном столе стоит стакан воды. Без Доббса, когда стакан оказывается пуст, мое положение подобно тому, в которое попал Тантал.
Немногие приходили в этот дом с тех пор, как мы поселились здесь: между словоохотливыми сельскими жителями и паралитиком, который не способен говорить, слышать и видеть их, мало общего; поэтому проходило помногу дней, прежде чем кто-нибудь заглядывал сюда. Один… только собственные мысли составляют мне компанию; тревожные мысли, которые никоим образом не успокаиваются из-за ощущений в последние несколько минут. Мне не нравятся эти ощущения, все более трансформирующие деревенские сплетни в фантастические образы, которые воздействуют на мои эмоции беспримерно удивительным способом.
Казалось, что прошло много часов с того момента, как я начал печатать свою рукопись, но в действительности истекло лишь несколько минут, поскольку я только что вставил в машинку новый лист. Это механическое действие, каким бы коротким оно ни было, позволило мне взять себя в руки. Возможно, мне удалось преодолеть чувство надвигающейся опасности, которое теперь почти прошло.
Поначалу я ощущал вокруг себя лишь легкую дрожь, чем-то похожую на вибрацию в плохо выстроенных каменных домах, когда мимо проезжает тяжелый грузовик, – но ведь это здание построено на славу. Может быть, я слишком чувствителен к таким вещам и позволил разыграться воображению; но мне казалось, что колебание было более отчетливым прямо передо мной – где-то в стороне от дороги, возле болота, почти примыкающего к юго-восточному крылу особняка. Это могло быть иллюзией, но позже я убедился в верности своих ощущений. Я вспомнил о том, как чувствовал дрожь почвы под ногами во время взрывов огромных снарядов, а также случаи, когда видел корабли, разлетающиеся, словно снопы сена, из-за бушующего тайфуна. Вскоре дом сотрясался подобно карликовому вулкану в грохочущем Нифльхейме[29]. Каждая половица под моими ногами ходила ходуном и дрожала, как тварь в агонии. Печатная машинка вибрировала, клавиши дребезжали – будто от страха.
Спустя короткое мгновение этот шум прекратился. Стало тихо, как раньше. Даже слишком тихо! Казалось невозможным, что после такого сотрясения ситуация в доме стала в точности как прежде. Но нет, не в точности: я четко осознавал, что с Доббсом что-то случилось! Именно это осознание вкупе с неестественной тишиной усиливало дурные предчувствия, охватившие меня. Испытывал ли я страх? Да – хотя пытался успокоить себя благоразумными доводами о том, что бояться нечего. Критики как превозносили, так и ругали мою поэзию из-за того, что называли «пылким воображением». Я безропотно соглашался с ними, как и с теми, кто кричал: «Слишком пылкое!» Нет ничего подозрительного в том, что… хотя…
Дым! Всего лишь слабый сернистый запах, но мои особо чувствительные ноздри безошибочно уловили его. Столь слабый, однако, что я не мог определить, действительно ли он доносится из той комнаты, где открытое окно выходит на болото. Но вскоре ощущение стало гораздо более ясным. Теперь я был уверен, что источник запаха находится не вне дома. Мимолетные образы прошлого, мрачные сцены былых дней вспыхнули передо мной подобно фотографиям. Пылающая фабрика… истерические крики смертельно напуганных женщин, зажатых сред стен огня; горящая школа… жалобные возгласы беспомощных детей, попавших в ловушку из-за разваливающихся лестниц… театр огня… безумный галдеж охваченных паникой людей, пытающихся выбраться из здания, где паркет уже покрылся пузырями от жара; и над всем этим – непроницаемые черные облака зловещего ядовитого дыма, отравившего мирное небо. Воздух в комнате пропитался тяжелыми, плотными, удушающими волнами… в любой момент я ожидал, что почувствую горячие языки пламени, жадно лижущие мои недвижимые ноги… глаза пронзила острая боль… в ушах стучало… Я кашлял и чихал, пытаясь изгнать из легких адские миазмы… дым, вызывающий ассоциации с ужасными катастрофами… едкий, зловонный, ядовитый, он распространялся по комнате вместе с усиливающимся запахом горящей плоти…
И снова я оказался один в этой необыкновенной тишине. Свежий ветер, обдувавший мои щеки, вскоре вернул утраченное расположение духа. Очевидно, дом не может быть объят пожаром, поскольку все признаки вредоносного дыма напрочь исчезли. Я не мог уловить и следа его, хотя обладаю обонянием как у ищейки. Тогда я задался вопросом: не схожу ли я с ума? Что, если годы одиночества помутнили мой рассудок? Но ведь произошедшее было слишком явным, чтобы просто отнести его к галлюцинации. Безумец или нет, я не мог объяснить случившееся, но спустя некоторое время пришел к единственному логичному заключению. Сей вывод был способен нарушить спокойствие любого сознания. Согласиться с ним значило признать реальность суеверных слухов, которые Доббс приносил из деревни, – бестолковых россказней, противных моему складу ума!
Как бы я хотел, чтобы прекратился грохот в ушах! Похоже на то, как если бы какие-то сумасшедшие призрачные музыканты стали одновременно колотить во множество гудящих барабанов. Полагаю, это просто реакция на состояние удушья, только что мною пережитое. Еще бы несколько раз жадно глотнуть свежего воздуха…
Нечто – или некто – находится в комнате! Я абсолютно уверен, что больше не один, поскольку доверяю безошибочности своих ощущений так же сильно, как зрячие доверяют своим глазам, – даже сильнее, тысячекратно сильнее. Кто – или что – может быть здесь? Возможно, мои страхи беспочвенны и это всего лишь вернулся Доббс. Нет… это не Доббс. Грохот в ушах прекратился, и мое внимание привлек тихий шепот… в возбужденном сознании бурей пронеслось понимание огромной значимости этого момента… Я могу слышать!
Слышится не один шепчущий голос, а множество!… Отвратительное гудение взбесившихся мух… сатанинское жужжание похотливых пчел… свистящее шипение мерзких рептилий… тихое пение нечеловеческой капеллы! Они становятся громче… комната звенит от демонических рулад: нестройных, неприятных, гротескно уродливых… дьявольский хор декламирует кощунственные литании… торжественные оды страданиям Мефистофеля сливаются с музыкой стонущих душ… чудовищное крещендо языческого пандемониума…
Голоса, окружающие меня, постепенно приближаются к моему стулу. Пение резко оборвалось, и невнятный шепот разрешился в консонанс членораздельных звуков. Я напряг слух, чтобы различить слова. Все ближе и ближе… Теперь они становятся разборчивыми – слишком разборчивыми! Лучше бы я навсегда остался глухим, чем был вынужден слушать их адские речи…
Гнусные откровения порочных Сатурналий… богохульные фантазии опустошительных празднеств… непристойные наслаждения оргий Кабирии… зловещие угрозы невообразимых наказаний…
Холодно. Холодно не по сезону! Словно по воле какодемонов[30], чье присутствие страшило меня, ветер, несколько минут назад бывший столь приятным, теперь яростно свищет возле моих ушей – несущаяся с болота ледяная буря, от которой я замерз до костей.
Даже если Доббс намеренно оставил меня, я не виню его. Я никогда не принимал оправданий трусости и малодушия, но здесь есть некоторые вещи… я лишь надеюсь, что он успел покинуть этот дом вовремя!
Мои последние сомнения улетучились. Теперь я вдвойне рад тому, что принял решение описать свои впечатления… не потому, что я ожидаю, что кто-то поймет это… или поверит этому… но этот процесс облегчает сводящее с ума, напряженное, пассивное ожидание новых проявлений психических аномалий. Сейчас я вижу, что существует только три действия, которые можно предпринять: сбежать из про́клятого места и провести остаток лет в тщетных попытках забыть – но я не могу бежать; уступить силам столь чудовищным, что Тартар в сравнении с ними кажется райским альковом, – но я не желаю уступать; умереть – и для меня гораздо предпочтительнее разорвать свое тело на куски, нежели погубить душу нечестивой торговлей с посланниками дьявола…
Я вынужден ненадолго прерваться, так как мои пальцы устали. В комнате стало холодно, будто в сырой древней могиле… меня охватило тихое оцепенение… я должен бороться с этой апатией; она препятствует моему намерению умереть раньше, чем я сдамся этим коварным бестиям… Я вновь поклялся сопротивляться до конца… он, уверен, наступит скоро…