Наблюдатели в маленькой комнате увидели, как веки Джона Касла слабо затрепетали. Его рука шевельнулась. Они зачарованно смотрели, как она описывает дугу – на пути к голове.
Уайт с пронзительным криком бросился вперед, когда рука Касла сомкнулась на трех резиновых трубках, соединявших человека и машину. Слишком поздно! Один рывок – с силой, что, казалось, не соответствовала изможденной фигуре на кровати, – и готово. Джон Касл сделал свой выбор!
И на обратном пути к смерти он все же расслышал хриплый, перепуганный вопль Монтегю Уайта:
– Боже милостивый, миссис Касл! Он сломал аппарат!..
Перевод с английского Григория Шокина
Призрачный охотник
I
Помешательство? Нервное потрясение? Дорого я бы дал за то, чтобы так оно и было! Но нет: когда во время моих странствий наступившая темнота застигает меня вдали от людских обиталищ и откуда-то из дальних далей до меня начинают доноситься знакомые демонические отзвуки леденящих душу воплей, чудовищного рычания и хруста костей, я покрываюсь холодным по́том и в который раз вопреки своей воле поминаю события той пугающей ночи.
В то время я еще не чувствовал себя в лесах достаточно уверенно и свободно, хотя уже и тогда их первозданная девственность очаровывала меня ничуть не меньше, чем сейчас. До той памятной ночи, о которой пойдет речь, я избегал странствовать по незнакомым местам в одиночку, но в тот раз обстоятельства сложились таким образом, что мне пришлось рассчитывать только на себя самого. Дело было в штате Мэн, в самый разгар лета; я находился в Мейфере и должен был во что бы то ни стало добраться до соседнего Глендейла к двенадцати часам следующего дня – задача вполне выполнимая, но осложнявшаяся тем обстоятельством, что никто из местных жителей не желал составить мне компанию в качестве проводника. Можно было, конечно, отправиться в обход, через Потависсет, но в этом случае я бы уж точно не поспел в Глендейл вовремя, а прямой путь лежал через густую непролазную чащобу. Я с ног сбился, пытаясь отыскать человека, который взялся бы провести меня этим нелегким маршрутом, – но тщетно: всюду я получал одни только отказы. Честно говоря, мне показалось странным, что у всех, к кому бы я ни обращался, тут же находился благовидный предлог увильнуть от меня. Тем не менее с редким единодушием меня уверяли, что для такого крепкого молодца, как я, этот пеший переход – сущие пустяки. «Держи курс строго на север, и все будет в порядке, – повторяли они. – Если выйдешь завтра на рассвете, то к вечеру окажешься в Глендейле, так что в лесу тебе ночевать не придется». До сих пор удивляюсь тому, что не заподозрил в их речах никакого подвоха. Предложенный план казался мне вполне разумным, и, оставив в покое тяжелых на подъем поселенцев, я отправился в Глендейл в своей собственной компании. Вероятно, и подозрения, возникнув, вряд ли остановили бы меня; молодость отличает упрямство, а суеверные страхи и предания с детских лет только развлекали меня.
Итак, солнце еще не поднялось высоко, а я уже уверенно шагал среди могучих лесных деревьев с завернутым в бумагу обедом в заплечной котомке, с револьвером в кармане, перепоясанный тугим кушаком, набитым купюрами крупного достоинства. Зная расстояние от Мейфера до Глендейла – эти сведения сообщили мне местные – и скорость своего шага, я без труда вычислил время прибытия на место назначения: я должен был оказаться там чуть затемно. Впрочем, я не исключал возможности того, что ночь застигнет меня в пути, но и это не внушало мне особых опасений, поскольку к тому времени я располагал богатым опытом ночевок под открытым небом. Кроме того, в Глендейле, как я говорил, меня ожидали только к завтрашнему полудню. Все расчеты спутала погода: взойдя выше, солнце стало страшно припекать, и его палящие лучи пробивались даже сквозь невероятно густую листву деревьев. Каждый новый шаг давался мне с трудом, я взмок от пота, то и дело спотыкался и падал. В конце концов, несмотря на всю решимость прибыть в Глендейл до наступления темноты, я понял, что планам моим не суждено осуществиться. Чем дальше я углублялся в эти лесные дебри, тем непролазнее они становились; тропа, по которой я держал свой путь, настолько заросла подлеском, что во многих местах была почти не видна, и я снова подумал о том, что как ни крути, а придется мне заночевать в этом лесу.
Путешествие длилось уже не один час, и я успел порядком проголодаться. Отыскав под кронами деревьев надежное укрытие от палящих солнечных лучей, я развязал узелок и приступил к скромной трапезе, которая состояла из нескольких безыскусных сэндвичей, куска черствого пирога и бутылки легкого столового вина: не бог весть какая провизия, но и ее хватило, чтобы значительно улучшить мое самочувствие.
Для курения было чересчур душно, и я не стал доставать свою трубку. Вместо этого я решил ненадолго прилечь, чтобы собраться с силами для заключительного броска, и улегся во весь рост в спасительной тени. Я и не подозревал, что в этакий зной даже небольшого количества спиртного окажется достаточно, чтобы затуманить разум. Вот почему, вместо того чтобы вздремнуть совсем чуть-чуть, я уснул сном праведника на несколько часов.
II
Когда я наконец открыл глаза, надо мною начинали сгущаться сумерки. Дуновение ветра окончательно привело меня в чувство; обратив взгляд вверх, я увидел скопление темных, быстро плывущих по небу облаков, вернейших предвестников бури. Сейчас я уже не сомневался, что ежели и попаду в Глендейл, то не ранее завтрашнего утра. От перспективы впервые в жизни заночевать в лесу одному меня охватило беспокойство. Вскочив на ноги, я быстро двинулся вперед, надеясь обнаружить какое-нибудь укрытие, где можно было бы найти спасение от неумолимо надвигавшейся грозы. Тем временем темнота мягко, подобно огромному одеялу, опустилась на лесную чащу. Низко нависшие над землею облака приобрели еще более грозный вид, а резкий, порывистый ветер перешел в настоящий ураган. Небо освещали далекие вспышки молний, слышалось глухое ворчание грома. На лицо мне упали первые капли дождя, и я уже приготовился к неизбежному, как вдруг увидел забрезживший впереди свет. Спеша спастись от близящегося ливня, я бросился к нему… О милостивые боги! Если бы я повернул тогда назад!
Продравшись через плотные заросли кустарника, я очутился на поляне, показавшейся мне давно заброшенным огородом, и с трудом различил на дальнем конце некую постройку. В сгустившейся темноте ее почти не было видно с этого расстояния, но я не сомневался в том, что на поверку она окажется незатейливой хижиной или ветхим бревенчатым домиком. Тем бо́льшим было мое удивление, когда, приблизившись к источнику света, я обнаружил, что он исходил из окна аккуратного, со вкусом сработанного двухэтажного особняка, построенного, судя по его архитектуре, лет семьдесят тому назад, но тем не менее пребывающего в прекрасном состоянии: было видно, что за домом тщательно ухаживали. Взбежав по ступеням крыльца, я что было сил забарабанил в дверь и тут же услышал приятный мужской голос:
– Войдите!
Быстрота, с которой отозвался на мой стук хозяин дома, несколько озадачила меня, но тут уж было не до раздумий. Толкнув незапертую входную дверь, я вошел в полутемную прихожую: свет в нее проникал сквозь распахнутую дверь справа, которая вела в комнату, сплошь уставленную книжными полками. Едва я затворил за собой дверь, как ноздри мои тут же уловили характерный – хотя и довольно слабый – запах зверя, из чего я и заключил, что хозяин дома наверняка промышляет охотой или расстановкой силков, обрабатывая добытые туши животных прямо в стенах своего особняка.
Человек, столь любезно оказавший мне гостеприимство, сидел в просторном плетеном кресле, облокотившись на край отделанного мрамором стола. Его сухая, поджарая фигура терялась в мешковатом халате серого цвета. Свет масляной лампы резко оттенял его черты, и, пока он с любопытством рассматривал меня, я изучал его с не меньшим интересом. Облик мужчины поражал статностью: тонкое, продолговатое лицо было чисто выбрито, волнистые волосы аккуратно расчесаны, кустистые брови под углом сходились над переносицей. Уши были посажены, пожалуй, чересчур низко и слишком близко к затылку, а серые очи миндалевидной формы отличались такой выразительностью, что в первую минуту я уловил в них какое-то подобие фосфоресцирующего блеска. Когда мужчина приветливо улыбнулся мне, моим глазам предстал потрясающе ровный ряд крепких, на диво белых зубов. Отшельник жестом указал мне на кресло рядом, и я поразился изяществу его рук с длинными, тонкими пальцами – с ногтями пусть и слегка загибающимися книзу, но в остальном весьма добротно ухоженными. Признаюсь, мне показалось удивительным, что человек столь располагающей наружности мог выбрать жизнь затерянного в лесу нелюдима.
– Извините за вторжение, – сказал я после довольно продолжительной паузы, – но я рассчитывал добраться до Глендейла затемно, а тут, как назло, случилась эта гроза, и мне волей-неволей пришлось укрыться в вашем доме.
Едва я успел закончить эту фразу, как за окном, будто в подтверждение моих слов, сверкнула яркая молния, а спустя несколько секунд вслед за нею грянул страшной силы раскат грома, от которого дом так и заходил ходуном. Еще через некоторое время с небес хлынул бешеный ливень; капли дождя били в окна с таким неистовством, что, казалось, еще немного – и стекла не выдержат их жуткого натиска.
Хозяин дома не обратил ни малейшего внимания на разгул стихии и одарил меня еще одной улыбкой.
– Я рад видеть вас в стенах этого дома, – произнес он в ответ. – Боюсь только, что не смогу быть гостеприимным в полном смысле этого слова. Видите ли, я прихрамываю на одну ногу, и, скорее всего, вам придется поухаживать за собой самому. Если проголодались, ступайте на кухню. Там вы найдете уйму всякой еды. Думаю, это в какой-то мере скрасит отсутствие должного обхождения с моей стороны. – Говоря, он не сводил с меня глаз, и эта его манера в сочетании с мягкими интонациями и приятным тембром голоса оказала на меня успокаивающее, едва ли не гипнотическое воздействие. Впрочем, нечто в его голосе показалось мне странным – может быть, легкий, практически незаметный акцент, – хотя для иностранца речь его казалась беглой и достаточно изысканной. Поднявшись во весь свой внушительный рост, он медленно заковылял к двери, и я с удивлением уставился на его мускулистые, поросшие густым волосом руки – настолько же мощные, насколько изящными и хрупкими выглядели кисти.
– Идемте! – предложил он. – И возьмите с собою лампу. Я посижу с вами на кухне.
Я последовал за ним в гостиную. Миновав ее, мы очутились в небольшом помещении, которое, судя по всему, и было кухней: у стены располагался буфет, а в углу лежала охапка дров. Огонь в печи разгорелся довольно скоро. Я сказал хозяину, что могу приготовить ужин на двоих, но он вежливо отказался разделить со мной трапезу.
– Извините, в такую духоту не могу есть решительно ничего, – сказал он. – К тому же я немного перекусил незадолго до вашего прихода.
Отужинав в одиночестве и помыв за собой посуду, я некоторое время сидел, задумчиво попыхивая трубкой. Хозяин задал несколько вопросов касательно местных новостей, но, узнав, что я приезжий, оставил меня в покое. Воцарилось гнетущее молчание; я никак не мог избавиться от странного впечатления, которое произвел на меня этот отшельник. В его облике было что-то неуловимо чуждое, не укладывающееся в рамки, причем сей вывод я сделал скорее интуитивно, нежели логически. Почему-то я был уверен, что этот человек мирится с моим присутствием здесь только из-за непогоды, не испытывая при этом особой радости от представившейся возможности проявить свое гостеприимство.
Что до бури – та, похоже, совсем уже иссякла. Небо заметно посветлело, из-за облаков выглянула полная луна, и проливной дождь сменился мелкой изморосью.
– Пожалуй, мне пора идти, – сказал я. – Погода вроде бы наладилась.
– Нет уж, подождите лучше до утра, – возразил хозяин. – Вы передвигаетесь пешком, а до Глендейла отсюда добрых три часа ходу, так что располагайтесь пока у меня. Наверху две спальни, одна из них – в вашем распоряжении.
Приглашение было произнесено настолько искренним тоном, что совершенно развеяло все мои сомнения относительно гостеприимства хозяина. Его несловоохотливость объяснялась, несомненно, долгой изоляцией в этой глуши, и за нею, похоже, ничего более не стояло. Выкурив в полном молчании еще три трубки, я начал позевывать.
– День выдался не из легких, – извиняющимся тоном произнес я, – так что, с вашего позволения, я отправлюсь на боковую. Завтра с рассветом я буду на ногах и сразу же пущусь в путь.
Плавным взмахом руки хозяин указал на открытую дверь, в проеме которой была видна гостиная и ведущая наверх лестница.
– Возьмите с собой лампу, – напомнил он. – Другой, правда, у меня нет, но я люблю иной раз посидеть в темноте. Да и вообще, я редко ее зажигаю, тем более что керосина у меня не лишку: из дому я выбираюсь нечасто. Ваша комната справа, как подниметесь по лестнице.
Подхватив лампу и пожелав хозяину доброй ночи, я двинулся наверх, напоследок еще раз отметив его странный светящийся взгляд и подумав, что, наверное, он и в самом деле не испытывает большой нужды в керосиновой лампе. Снаружи воцарилась абсолютная тишина; войдя в отведенную мне комнату, я увидел, что она залита лунным светом, беспрепятственно проникавшим сквозь не закрытое занавесками окно. Задув лампу и таким образом погрузив дом в темноту, которая, впрочем, благодаря сиянию полной луны была довольно-таки относительной, я повел носом и снова уловил тот самый звериный дух, который ударил мне в ноздри, едва я переступил порог этого дома, и который не мог заглушить даже запах керосина. Подойдя к окну и распахнув его настежь, я с наслаждением вдохнул свежий ночной воздух. После этого я приблизился к кровати и начал раздеваться. Только тут я впервые вспомнил о своем набитом деньгами поясе. Прежде мне не раз приходилось читать и слышать о разбойниках, которые заманивали одиноких путников в свои дома и там грабили, а иногда и убивали. Так что со сном я решил пока не спешить. Свернув одеяло так, чтобы со стороны могло показаться, будто оно покрывает человеческую фигуру, я отнес единственный имевшийся в комнате стул в затененную часть спальни, закурил очередную трубку и уселся в своем укрытии с тем, чтобы иметь возможность дремать сидя или бдеть – в зависимости от ситуации.
III
Мое напряженное ожидание довольно скоро было вознаграждено: до моих ушей донесся какой-то шорох, который несколько секунд спустя превратился в едва различимый звук шагов. Кто-то поднимался по лестнице – и тут же в моем воспаленном воображении возникли легенды о мрачных лесных за́мках и их злонамеренных владельцах. Шаги тем временем стали громче и отчетливее; уверенные и ритмичные, они совсем не походили на шаркающую, ковыляющую походку хозяина дома. Нарушитель спокойствия, казалось, был уверен, что находится в доме один, – во всяком случае, он никоим образом не старался приглушить свою поступь. Вытряхнув пепел из трубки, я сунул ее в карман, а из другого кармана достал револьвер и, отбежав на цыпочках в противоположный конец комнаты, встал рядом с дверью: она отворялась внутрь и должна была скрыть меня от глаз незваного гостя. Дверь распахнулась, и в озаренную лунным светом комнату вошел совершенно незнакомый мне человек. Выглядел он достаточно импозантно: широкоплечий, с окладистой бородой, скрывавшей едва ли не пол-лица, высокий. Под самым горлом незнакомца был аккуратно повязан темный галстук давным-давно вышедшего из моды – по крайней мере, в Америке – фасона, из чего я заключил, что передо мною иностранец. Было совершенно непонятно, откуда он мог взяться посреди ночи в глухом дремучем лесу. Или еще до моего прихода он скрывался в одном из помещений первого этажа? Когда я пристально посмотрел на его освещенную луной фигуру, мне показалось, что лучи ночного светила проходят сквозь него как сквозь стекло. Эта оптическая иллюзия, вернее всего, была навеяна тем потрясением, что я испытал от его неожиданного появления в моей спальне.
Заметив беспорядок на постели, но не придав должного внимания складкам, создающим эффект лежащей фигуры, гость проворчал что-то на незнакомом языке и начал раздеваться. Побросав одежду в оставленное мной кресло, он улегся, накрылся одеялом и через минуту спал беспробудным сном, о чем я мог догадаться по его мощному, ровному дыханию.
Первой моей мыслью было разыскать хозяина дома и потребовать от него объяснений, однако уже в следующий миг мне пришло в голову, что происходящее со мной – чистейшей воды галлюцинация, навеянная хмельным сном в лесу. Меня все еще покачивало от слабости и голода: съеденный недавно ужин не дал и тени насыщения – в желудке было пусто, как будто с того полуденного обеда во рту у меня не было ни крошки.
Решительным шагом я направился к кровати и, переложив револьвер в левую руку, правой тронул спящего человека за плечо и лишь невероятным усилием воли сдержал крик изумления и ужаса, готовый вот-вот вырваться у меня из груди: мои пальцы, пройдя сквозь плечо пришельца как сквозь воздух, ухватили только край простыни, на которой он лежал! Я стоял, не в силах ничего понять. Человек был неосязаем, нематериален, и в то же время я видел его скрючившуюся под одеялом фигуру, слышал его дыхание. Бог знает, что это было: месмерическое внушение, сумасшествие? Помню, нервы мои были напряжены до предела; бессознательно переложив револьвер обратно в правую руку, я стоял, ожидая, скоро ли наступит конец этому дьявольскому наваждению… но вместо этого вновь услышал шаги на лестнице.
Осторожные и неровные, сопровождавшиеся звуком, напоминавшим царапанье когтей пса о дерево, они совсем не походили на поступь бесплотного гостя, что лежал сейчас передо мной на кровати. В ноздри ударил знакомый звериный запах – на этот раз гораздо более сильный. Я метнулся на спасительный пятачок около дверного проема и, дрожа всем телом, приготовился достойно встретить неведомое испытание, что уготовила мне судьба.
Несколько секунд спустя сноп лунного света выхватил из темноты силуэт огромного, хотя и сильно исхудавшего волка. Одна его задняя нога беспомощно болталась в воздухе: видно, когда-то его крепко задела пуля из охотничьего ружья. Повернув голову назад, зверь посмотрел в мою сторону, и, встретившись с ним взглядом, я снова почувствовал, что схожу с ума. Револьвер вывалился из моих ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на пол. Я был буквально парализован увиденным: хищно уставившиеся на меня глаза чудовища как две капли воды походили на серые глаза хозяина дома в тот момент, когда он взирал на меня в погруженной во тьму кухне!
Не знаю, заметил ли он меня. Голова волка повернулась в сторону кровати, и я как будто на себе ощутил тот кровожадный взгляд, каким серый хищник оглядывал лежавшую под одеялом фигуру. Потом зверь задрал голову вверх, и из его горла вырвались такие демонические звуки, равных которым мне не доводилось слышать ни до, ни после этого: басовитые, омерзительные волчьи завывания, от которых стыла кровь в жилах.
Спящий незнакомец зашевелился, открыл глаза и, увидев перед собой оскаленную пасть хищника, отпрянул назад с диким воплем предсмертного ужаса. Не сводя глаз со своей несчастной жертвы и упиваясь невообразимыми муками, с какими она ожидала конца, зверь напрягся, припал к полу и вдруг бросил свое длинное поджарое тело вперед. Я успел заметить, как мощные, ослепительно белые зубы волка блеснули в тусклом свете луны и мгновение спустя сомкнулись на горле пронзительно вопившего призрака. Тут же визг сменился булькающим горловым звуком: клыками волк разорвал бедняге шейную вену, и в данный момент тот захлебывался собственной кровью, уставившись на меня невидящими остекленевшими глазами. Жуткие вопли жертвы и страшный взгляд ее мертвых глаз побудили меня к активным действиям. Подхватив с пола револьвер, я разрядил всю обойму в дьявола, что предстал передо мной в волчьем обличье. Тут меня ждало новое потрясение: пули беспрепятственно прошли сквозь то, что представлялось мне звериной плотью, и, не причинив ей ни малейшего вреда, застряли в стене!
Самообладание подвело меня. Охваченный слепым страхом, я бросился к двери и, задержавшись на секунду в проеме, повернул голову и бросил последний взгляд на эту жуткую комнату. Волк уже склонился над своей добычей – и тут-то мое сознание и охватил тот кошмар, от которого меня избавит только смерть. Ибо безжизненное тело, распростертое на кровати, было тем самым бесплотным призраком, сквозь который прошла моя рука минуту-другую назад… но я готов был поклясться, что, когда страшная пасть зверя сомкнулась на нем, послышался отчетливый хруст костей. И в продолжение тех секунд, что ушли у меня на бегство из жуткого дома, этот тошнотворный звук преследовал меня по пятам.
IV
Как я нашел дорогу в Глендейл и как смог пройти ее – полагаю, для меня останется тайной. Помню, что рассвет застал меня на холме возле опушки леса. Внизу раскинулась тихая деревушка, чуть поодаль поблескивала голубая лента ручья. Без шляпы, оборванный, с пепельно-серым лицом и взмокший от пота, словно всю ночь прошагал под ливнем, я не решался спуститься, не придав себе хотя бы видимость самообладания. Наконец я покинул холм и по узким улочкам с тротуарами, выложенными бетонными плитами, добрел до местного отделения банка «Лафайет Федерал Юнион», где меня ожидал пожилой охранник.
– В такую рань, юноша? – спросил он меня. – Да в таком виде?
– Я только что из леса. Иду из Мейфера.
– Из Мейфера? Ты один прошел через Темнолесье? Этой ночью? – Старик окинул меня пристальным взглядом, явно пытаясь определить по выражению лица, не разыгрываю ли я его.
– Что в этом странного? – парировал я при виде столь откровенного изумления. – У меня не было времени идти через Потависсет, а опоздать к вам было никак нельзя, так что…
– Но ведь нынче было полнолуние! Бог ты мой! – Он уставился на меня с еще бо́льшим любопытством. – Небось, довелось увидеть Василия Украйникова, а то и самого графа?..
– Не понимаю, о чем речь, хоть убейте, – устало признался я.
Голос старика звучал серьезно, как у священника на похоронах, когда он ответил:
– Ты, вероятно, новичок в этих местах, сынок, если ничего не слышал про Темнолесье и про то, что там обычно творится в полнолуние. И про Василия, и про остальных…
– Что же я должен услышать? – искренне полюбопытствовал я.
Старик коротко пересказал мне местное предание, много потерявшее в живости из-за отсутствия подробностей. Но что мне было за дело до литературного колорита этой жуткой легенды, если каких-то несколько часов тому назад я собственными глазами видел то, о чем с нотками почтительного ужаса в голосе рассказывал сейчас охранник?
– Когда-то между Глендейлом и Мейфером поселились несколько русских: у себя на родине они не могли остаться из-за революции, и пришлось им искать убежище здесь. Так вот, один из них, Василий Украйников, был очень высокий и статный светловолосый малый – в нем знатное происхождение угадывалось сразу. Но как раз про него-то и ходила дурная молва, будто он продал свою душу дьяволу, а тот сделал его оборотнем, поедающим людей. Василий построил себе дом в лесу; до Глендейла оттуда было три часа ходу, а до Мейфера – примерно вдвое больше. Жил он там один. С тех пор многие стали встречать в лесу очень крупного, но поджарого волка с яростными человеческими глазами – точно такими же, как у Украйникова. Однажды ночью один из охотников выстрелил в этого волка, и через неделю Украйников показался в Глендейле хромым. Некоторое время спустя он пригласил к себе в гости беглого русского графа. Его звали Теодор Чернявский, и проживал он в старом доме на Стейт-Стрит. Узнав об этом, все принялись отговаривать Теодора от этого визита: был он прекрасным человеком и отличным соседом. Но граф не послушал никого, сказав, что сумеет постоять за себя. В ту же ночь взошла полная луна. Теодор был бесстрашен, но все ж приказал своим людям, если вдруг не воротится из гостей, идти следом за ним к Украйникову. Прошел день, и они отправились искать его…
Тут старик призадумался:
– Ты в самом деле был этой ночью в лесу, сынок?
– Разумеется! Могу поклясться! Но что же они нашли у Украйникова?
– Истерзанное тело графа, сынок, а рядом – огромного волка с окровавленной пастью. Можно догадаться, что это была за тварь! И говорят, что теперь в каждое полнолуние… Ты в самом деле ничего не видел, сынок?
– Ни зги, отче! Но что стало с этим волком… то есть с Василием Украйниковым?
– Само собой, они разделались с ним. Нашпиговали брюхо серебряными пулями и труп закопали под домом, а само местечко сожгли дотла. Все это случилось лет шестьдесят назад, когда я был совсем сорванцом, но я помню это, словно все случилось вчера…
Я растерянно улыбнулся и пожал плечами. В тот момент, при свете яркого июньского солнца, история звучала чудно́ и неправдоподобно. Но случается, что в походе темнота застигает меня где-то вдали от людских жилищ и из закромов памяти до меня доносятся знакомые отзвуки леденящих душу воплей, чудовищного рычания и хруста костей. Тогда я с ног до головы покрываюсь холодным по́том и в который раз вопреки своей воле поминаю события той пугающей ночи.
Перевод с английского Бориса Лисицына