Длина тела составляет ровно двадцать восемь футов. В самой широкой части – восемь футов в поперечнике, около шести футов – от спины до брюха. Четыре больших ласта – как рудиментарные передние и задние конечности у специфических видов ящериц; очень длинная, извилистая шея, похожая на лебединую. Голова гротескно маленькая для таких размеров тела, овальной формы, пара длинных челюстей выступает вперед, как утиный клюв. Кожа блестящего черного цвета, глаза – огромные, карие, в своих слезливых глубинах хранящие мягкое, тоскливо-отрешенное выражение. Да, это точно был эласмозавр – зверь целиком и полностью доисторический. Я не мог сказать наверняка, относился ли он к тем же видам, чьи кости прежде обнаруживались при раскопках.
Закончив осмотр, я поспешил за Фреймингеймом, ибо был уверен, что этот монстр из давно минувшей эпохи поднимет на ноги и больного. Я нашел его несколько оправившимся после утреннего приступа, и он охотно пошел со мной к эласмозавру. Осмотрев животное заново, я с удивлением обнаружил, что его сердце все еще бьется, все функции организма, кроме мозговой, исправно осуществляются даже через час после того, как ящер получил смертельное ранение. Но я знал, что сердца акул, как известно, бьются и через несколько часов после извлечения из тела, а обезглавленные лягушки живут и обладают способностью двигаться в течение нескольких недель после усекновения головы.
Я снял верхнюю часть головы, чтобы осмотреть ее, и здесь меня ждал еще один сюрприз: края раны заполнила грануляционная ткань. Она заживала! Цвет внутренней части черепа казался совершенно здоровым и естественным, фатальные кровотечения не открылись – налицо все признаки того, что животное намеревалось выздороветь и как-то продолжить свое существование без мозга. Взглянув на внутреннюю часть черепа, я был поражен его сходством с человеческим. В самом деле, насколько я мог судить, по размеру и форме она соответствовала – во всем, что касалось объема и формы, – мозговому отделу человека, носящего шляпу седьмого-восьмого размера. Объем самого мозга, как я выяснил при осмотре, не превышал среднечеловеческий – причем мозг животного очень напоминал людской по форме, отличаясь лишь гораздо менее развитым белым веществом и малым количеством извилин.
5 мая, утро
Фреймингейм очень болен и твердит о смерти, заявляя, что, если естественный исход не купирует его страдания, он наложит на себя руки. Не знаю, как с ним быть. Все попытки ободрить его безрезультатны, а те немногие лекарства, что имеются под рукой, уже совсем не годятся для его запущенного случая.
5 мая, вечер
Я только что похоронил тело Фреймингейма в песке на берегу озера. Я не претворял никаких церемоний над могилой, потому что, возможно, настоящий Фреймингейм еще не умер, пусть и само предположение выглядит совершенно безумным. Завтра я воздвигну на могиле каирн[33] – если только не появятся признаки того, что мой эксперимент удался, хотя глупо надеяться на успех.
В десять утра у моего друга поутихли боли в животе, и он отправился со мной посмотреть на эласмозавра. Рептилия лежала на том же месте, где и вчера. Ее поза не переменилась, она до сих пор дышала, все функции организма работали стабильно. Рана на голове ящера за ночь сильно затянулась и, смею предполагать, полностью заживет за неделю или около того: таковы быстрота и регенеративная мощь рептильного организма!
Набрав пятнадцатилитровое ведро мидий, я терпеливо почистил их и затолкал ящеру в глотку. С судорожным вздохом он сглотнул, проталкивая подачку вниз по пищеводу, и его внушительная пасть сомкнулась, будто капкан.
– Есть ли смысл поддерживать в этом жизнь? – тоскливо поинтересовался мой друг.
– Покуда я не поставлю в известность ученых, пока они не прибудут сюда осмотреть находку, – да, конечно же есть. А тебя я отвезу в ближайшее поселение, чтобы там наконец-то позаботились о твоем здоровье, и отправлю оттуда письма. Вернувшись, я буду регулярно кормить ящера, пока не приедут мои друзья и мы не решим, как с ним поступить. Возможно, сделаем чучело…
– Его так трудно убить. Разве что перерубить несущие артерии твоим мачете – тогда эта туша без мозга истечет кровью. Ох, хотел бы я так же, как эта тварь, стремиться любой ценой к жизни, к выживанию! Создала же природа зачем-то это чудовище с дьявольской приспособляемостью: такому хоть мозг удали, он и бровью не поведет… Я был бы ужасно счастлив, если бы кто-то знал, как вернуть моему телу здоровье – хотя бы в треть такое, как у этого ископаемого. Будь у меня хоть немного бесполезной силы этого зверя…
– В твоем случае слишком активный мозг повредил тело, – сказал я. – Слишком много упражнений для мозга и слишком мало нагрузок на тело – вот причины всех твоих проблем. Было бы хорошо, обладай ты крепким здоровьем эласмозавра, но вдвойне замечательно – если б у эласмозавра имелся твой могучий ум…
Я отвернулся осмотреть раны рептилии: я как раз захватил с собой хирургические инструменты, намереваясь их обработать. Вскоре меня вернул в реальность полный дикой муки вопль Фреймингейма. Повернувшись, я увидел, что он катается по песку в агонии, обе руки прижав к животу: его скрутил небывало мощный, сокрушительный спазм. Я бросился к нему, но прежде, чем успел до него добраться, он схватил мой походный саквояж с инструментами и, вслепую нашарив скальпель поострей да побольше, перерезал себе горло одним быстрым, резким движением.
– Фреймингейм! Фреймингейм! – закричал я в ужасе, и, к моему изумлению, его глаза обратились в мою сторону с пониманием. Я живо вспомнил случай с французским врачом, в течение нескольких минут после гильотинирования отвечавшим палачу подмигиванием.
– Если ты меня еще слышишь – моргни! – воскликнул я.
И он моргнул – это мне не привиделось. Тело моего друга умирало, но мозг пока еще оставался живым. Я взглянул на тушу эласмозавра. Его пасть, наполовину раззявленная и демонстрировавшая частокол сверкающих зубов, будто улыбалась мне в знак одобрения зародившейся в один яркий миг безумной идеи. Интеллект человека и сила зверя… живое тело и живой ум. Любопытное сходство мозга рептилии с человеческим услужливо всплыло у меня в голове.
– Ты еще жив, Фреймингейм?
Правый глаз подмигнул. Я схватил мачете: более деликатных инструментов под рукой не было, да и времени искать их – тоже. Я мог сгубить задумку на корню поспешностью и грубостью… но и промедление грозило неизбежным крахом. Требовалось, не повредив миелэнцефалон, что мгновенно повлекло бы смерть, соединить сегменты спинного мозга человека с соответствующими у рептилии. Хорошо, что у эласмозавра такая длинная шея: что этой махине добавочные полтора фута нервных волокон!..
Не знаю, что за блажь овладела мной; не помню, как работал, – но результат трудов показался мне хоть грубоватым, но удовлетворительным. Я обработал и зафиксировал края пробоины в черепе ящера, после чего принес из дома весь запас регенерантов и репарантов и ввел их моему гибриду.
В течение многих лет в медицинских кругах предсказывали: пересадка мозга когда-нибудь будет успешно осуществлена. Почему же результатов нет до сих пор? Потому что никто не пробовал это сделать. Очевидно, что мозг из мертвого тела не может быть использован; а какой живой человек согласится на ужасный процесс вскрытия головы и изъятия части определяющего всю сознательную жизнь органа для каких-то абстрактных научных нужд?
При поражениях человеческий мозг нередко осматривают и даже удаляют его участки; но еще никогда для их замены не использовались идентичные составляющие мозга человека-донора. Не нашелся еще ни один пострадавший, согласившийся пожертвовать кому-то часть себя. Пока приговоренных к смерти преступников не начнут передавать науке на опыты, мы так и не узнаем, возможна ли пересадка мозга. Но чванливая общественная мораль не допустит такого, конечно же.
Условия благоприятны для объективного и тщательного испытания. Погода прохладная и стабильная – как внешние, так и внутренние повреждения тканей эласмозавра обладают всеми шансами на восстановление. У зверя – воля к жизни, превосходящая сильнейших из моих человеческих современников; если и есть организм, способный стать хозяином чужого мозга, питая и лелея его, то ящеру с его богатыми жизненными силами это точно по плечу. Возможно, здесь и сейчас я открываю совершенно новую страницу в истории науки…
Новую страницу в истории мира.
6 мая, полдень
Думаю, нужно дать подопытному еще немного времени.
7 мая, полдень
Дело не только в моих надеждах, тяжким грузом давящих на воображение. Я уверен, что сегодня утром, когда я смотрел в глаза эласмозавра, в них отразилась разумная мысль. Правда, они тусклы: некое подобие тумана заволакивает их, будто пелена проплывающих по небу облаков отрезает свет солнца.
8 мая, полдень
С большей уверенностью, чем вчера, заявляю об осмысленном выражении глаз. В них читаются тревога и страх, как у спящих с открытыми глазами во власти кошмара.
11 мая, полдень
Нездоровилось. Не видел эласмозавра три дня, но я смогу судить о ходе эксперимента, как только проверю подопытный образец снова.
12 мая, полдень
Меня охватывает душевный трепет при осознании успеха, до сих пор сопутствующего моему эксперименту. Подойдя сегодня утром к эласмозавру, я заметил рябь на воде подле его ласт. Осторожно оглядел то место, ожидая обнаружить рыб, обгладывающих умирающее чудовище, – но увидел, что баламутят воду не рыбы, а сами ласты. Они слабо трепыхались!
– Фреймингейм! Фреймингейм! – закричал я во весь голос.
Огромная туша слегка шевельнулась – совсем чуть-чуть, но заметить можно. Мозг – или, лучше сказать, сам Фреймингейм? – спит… А может, ему не удалось наладить связь с телом? Несомненно, пока нет, и это само по себе равносильно сну, бессознательности. Как человек, родившийся без одного из органов чувств, не осознает себя в полной мере, так и несчастный Фреймингейм, только начавший устанавливать контакт со своим новым телом, лишь смутно улавливает, что с ним происходит. Я дал ему или эласмозавру – что правильней, выяснится через несколько дней – стандартную порцию подкормки.