Верую, ибо абсурдно.
Эту историю мне поведал Литтон – одним сентябрьским вечером, когда мы сидели на обочине горной тропы, поднимающейся из долины Гленвалин по склону Корри-на-Ши. Я – прямиком с юга – присоединился к нему в полдень, и Литтон решил денек передохнуть после недельной облавы на дичь. Попив чаю, мы вместе двинулись вверх по тропе, чтобы разведать обстановку в лесу. Стрелок подал сигнал: тонкий дымок вился над Скурр-Дерг, показывая, что в верховьях ручья уложен олень. Под присмотром загонщика коренастая горная лошадка с вьючным седлом потянулась на Корри, и мы не спеша двинулись следом – меж прихотливо расставленных гранитных глыб и заболоченных проток. Тропа высоко взбиралась на Скурр-Дерг, туда, где гребень хребта нависает над зеленой котловиной с пенящимся за тысячу футов под ним ручьем Альт-на-Ши. Вечер был, помню, безветренный, бледно-голубое небо проступало ярче, очищаясь от марева дня. Дыхание Атлантики в северных широтах, да еще в сентябре, сродни вестям из тропиков; я искренне сочувствовал людям, по такой-то духоте бродившим по здешним каменистым тропам. Вскоре мы сели на краю вересковых зарослей, рассеянным взглядом блуждая по склону, плавно уходившему вниз у наших ног. Цоканье лошадиных копыт почти затихло, пчелы отработали трудовой день, и даже мошкара будто позабыла привычный заунывный напев. Нет тише места на свете, чем олений заповедник в ту пору, когда у оленей вот-вот начнется гон; не слышно овец с их безыскусными голосами, лишь изредка ворон, прокаркав, растревожит тишину. Горный склон вовсе не был крутым – сойти с него не составило бы труда, – но что-то в очертаниях долины внизу, с отблеском далекой белеющей воды, вызывало представление о неизмеримой глубине, необъятном пространстве. В мареве дотлевавшего дня и крупные камни, и папоротники, и осыпи обретали фантастическую нереальность. Впору подумать, что глаза обманывают, что все здесь – мираж и за пять ярдов от тропы склон обрывается в пустоту. У меня даже закружилась голова, и я инстинктивно отступил в гущу вереска за спиной. Литтон таращился вперед себя отсутствующим взглядом.
– Вы знавали Холланда? – спросил он меня и отрывисто усмехнулся. – Не знаю, почему я спросил, но это место мне напомнило о нем. Эта мерцающая долина кажется парадной Вечности. Наверное, жутко постоянно жить с чувством, что вы над бездной.
Литтону, похоже, не хотелось вставать и следовать дальше. Он зажег трубку и молча курил какое-то время.
– Странно, что вам неизвестен Холланд. Я-то думал, вы по-прежнему интересуетесь всяческой метафизикой…
Тут память мне подсказала: был один такой странный гений, печатавший в «Майнд» статьи на скучнейшую тему – математическое выражение бесконечности. Мне расхваливали его – но, признаюсь, я не понимал до конца его аргументов.
– Он был каким-то профессором математики? – уточнил я.
– Был. И по-своему – превосходным. Он написал трактат «О числах», который перевели на все европейские языки. Когда Холланд умер, Королевское общество учредило стипендию в его честь. Но я не об этом думал, вспоминая его.
И время, и место располагали к рассказу, ведь лошадка вернется не раньше, чем через час. Поэтому я спросил спутника о неведомой стороне Холланда.
– Не знаю, поймете ли вы, – начал он будто без особой охоты. – Ну, впрочем, конечно поймете, ведь вы разбираетесь в философии. Я же совсем не сразу уразумел… И никакого объяснения вам не предложу. Холланд младше меня, я был его наставником в Итоне. Когда я сделался адвокатом, раза два помог ему советом в частных делах. Он, видать, вообразил о моих профессиональных способностях невесть что, вот и пришел ко мне со своей историей. Должен был перед кем-то облегчить душу, но коллегам своим не доверял. Сказал, не хочет открываться ни одному ученому собрату: они все либо присягнули на верность личным теориям и не поймут, либо, если поймут, обгонят его в исследованиях. По словам Холланда, ему требовался человек, смыслящий в букве закона и привычный к бремени фактов. Что ж, это разумно: факты всегда увязываются с известными законами, и в конечном счете, я полагаю, труднейший случай можно свести к их набору… В общем, он говорил в подобном ключе, а я слушал, ибо человек этот мне нравился и я преклонялся перед его умом. В Итоне он как орехи щелкал задачки, какие бы ему ни давали, стал знаменитостью в Кембридже, при этом не заразился снобизмом, а язык его не превратился в птичий. Время от времени мы с Холландом отправлялись в Альпы, и никто не догадывался, что человек этот помышляет о чем-то кроме покорения горных вершин. Помню, в Шамони мне впервые приоткрылась мысль, поглощавшая его ум. Мы позволили себе денек передохнуть от наших упражнений в альпинизме, сидели в саду отеля и смотрели, как горные пики покрывает багрянец заката. В Шамони я всегда чувствую себя стесненным, будто и полной грудью не вдохнешь. Это все оттого, что долина стиснута снежными громадами. Я упомянул об этом, сказав, что предпочитаю открытые места, такие как Горнерграт или Блаттен. Он стал дознаваться почему: из-за того ли, что воздух иной, или просто горизонт шире? Я ответил, что там я не чувствую стесненности, что вокруг – пустой мир. Холланд повторил словечко «пустой» и рассмеялся.
– «Пустой» вы зовете местность, – поинтересовался он, – где объекты не теснят вас?
– Нет, я про обычную пустоту, а не что-либо другое. Чистый, незамутненный воздух, – пояснил я свои предпочтения.
– Здесь тоже воздух чист, и его в достатке. Думаю, нехватка самой обычной пустоты тут ни при чем, а ощущаете вы нечто иное.
Я согласился, что не вполне могу объяснить свои чувства:
– Просто мой ум здесь что-то тревожит. Мне приятно чувствовать, что на значительном расстоянии вокруг меня ничего нет. Другие люди устроены иначе. Многие боятся открытых пространств.
– Дело в вашей субъективной иллюзии, – сказал Холланд, – строящейся на том знании, что между вами и вершиной Дан-Бланш ничего нет. Такое знание базируется на зрительном опыте: ваши глаза там ничего не видят. Даже будь вы слепым – вы, возможно, ощущали бы прилежащее пространство хоть как-то. Слепые вообще тонко чувствуют этот фактор. Но так или иначе, знание – вот надежная опора в вопросах как зрительного опыта, так и чистого инстинкта, я в этом уверен. – Холланд взялся припоминать сократовский диалог, но смысл его я плохо улавливал, в чем сразу и признался. Тогда он рассмеялся и сказал: – Я тоже не до конца уверен, что нащупал самую суть этой мысли. Могу только поделиться догадками… Допустим, вы знаете – не посредством зрения или инстинкта, но чисто интеллектуальным путем, каким я устанавливаю истинность математической теоремы, – что называемое нами «пустым» пространство наполнено чем-то… или даже переполнено. Не материей вроде гор и зданий, но вещами реальными… реальными для мысли. Вы будете тогда чувствовать себя стесненным?
– Нет, – сказал я, – наверное, нет. Ведь только материальность существенна. Но о чем вы? Об атомах, об электрическом токе – о чем?
– Не совсем об этом, – туманно отозвался Холланд и отчего-то сменил тему.
Но на другой же вечер он пустился в те же рассуждения. Спросил, как бы я объяснил тот факт, что животные способны отыскать дорогу домой, покрыв большие расстояния по незнакомой местности. Я сказал, что дело, вероятно, в инстинкте, в хорошем ощущении того, где находится «логово».
– Вздор, дружище, – заявил он. – Все та же головоломка, иначе названная, но не ее разъяснение. Должна быть какая-то причина. Они должны знать что-то, что нам недоступно. Завяжите кошку в мешок и отвезите ее по железной дороге за пятьдесят миль – она найдет путь домой. Просто ей видна некая путеводная нить, а нам – нет.
Я был утомлен, хотел спать и сказал ему, что меня совершенно не занимает психология кошек. Но Холланд упорно продолжал:
– А вдруг пространство полно вещей, нам невидимых – и поэтому пока неизученных? Вдруг у всех животных мозг устроен так, что способен воспринимать этот незримый мир? Вдруг пространство пронизано вехами – нематериальными для нас, но в остальном вполне реальными? Собака лает на пустое место, дикий зверь бродит без цели. Почему? Может, пространство выстроено из коридоров, проходов, дорог… полно таких вещей, от каких нам лучше держаться подальше? Вполне возможно, что для разума, превосходящего наш, вершина Монблана – то же, что для лондонца – наводненная толпой площадь Пикадилли…
На этом месте его рассуждений я заснул, предоставив Холланду адресовать вопросы проводнику, не владевшему английским, и похрапывавшему носильщику.
Полгода спустя, туманным январским днем, Холланд позвонил мне в Темпл и изъявил желание навестить меня вечером после обеда. Я ожидал развития альпийской темы, он же около девяти появился на Дьюк-стрит с саквояжем, набитым бумагами. Внешности он был примечательной: тронутое желтизной лицо с натянутой на скулах кожей, гладко выбритый острый, торчащий вперед подбородок, глубоко посаженные серые глаза. Хотя крепок был… всегда в форме, что поражало, если учесть, как он отдавался работе девять месяцев в году. Говорил он обычно в сдержанном, спокойном тоне, но тем вечером был явно взволнован.
– Я пришел к вам как к старому другу – поделиться одним… непростым, скажем так, секретом, – начал он. – Требуется еще чья-то голова, чтобы думать над этим… в одиночку тут, не ровен час, с ума сойдешь. Не хочу открываться ассистенту. Нужен человек сторонний. – Холланд устремил на меня неподдельно несчастный взгляд. – Вы, думаю, помните тот наш августовский разговор в Шамони – о пространстве? Убежден: вы посчитали, что я попусту сотрясаю воздух. Отчасти и так, но я обдумывал тогда проблему, занимающую меня уже добрых десять лет. Теперь я ее решил… и вы должны меня выслушать. Поверьте, открытие потрясающее.
Я зажег трубку и предложил ему продолжать, предупредив, однако, что в науке смекаю не лучше мусорщика. И правда, я долго не мог ухватить ход его рассуждений! Он начал с того, что напомнил: пространством принято считать пустую однородную среду. Нет разницы, каковы первичные составляющие у этой среды, – ее воспринимают «как есть», а представляют просто как протяженность, лишенную свойств. Таков взгляд цивилизованных людей, да и философия не оспаривает это представление. Но не всякому живому существу, согласно Холланду, присущ подобный взгляд. Животные, например, качественные оттенки пространства вполне различают. Они способны найти дорогу в незнакомых местах, потому что полагаются на определенные