вехи – вехи не обязательно вещественного характера, но чувственно – или, если угодно, понятийно – воспринимаемые.
– Австралийские аборигены, существа дикие и приземленные, обладают таким же, не побоюсь этого слова, сверхъестественным чутьем, – пояснил мысль Холланд.
– Вы имеете в виду так называемое интуитивное ориентирование? – уточнил я.
– Допустим. Но сами посудите: а что стоит за словами «интуитивное ориентирование»? Слова ничего не значат. Каким бы несовершенным ни был мозг животного или дикаря, этот мозг отталкивается от неких исходных свойств восприятия. Если, пользуясь наработанным совокупным знанием психологии и антропологии, отставить опыт зрения, слуха, обоняния и подсознательной памяти – какая туманная сфера отвечает за все остальное? А ведь где-то там, в этом тумане – могущество, от коего цивилизованный человек отрекся! Именно там – постижение реальности на совершенно ином уровне, реальности, отвергнутой нами. Вам известны законы природы? Так не может продолжаться вечно, если мы хотим жить. Рано или поздно круг замкнется, и все то, что казалось утраченным, мы должны будем обрести. Давно мне покоя не дает мысль: может ли цивилизованный ум вернуть себе способность качественно различать пространство? Может ли современный мозг ученого подняться до представления о пространстве как не о пустой однородной среде, но как о совокупности замысловатых различий, постижимых, реальных, хотя – не в нашем представлении о реальности?..
Рассуждения Холланда показались мне слишком запутанными. Пришлось ему свои взгляды изложить несколько раз, на разный лад – только тогда я начал что-то ухватывать.
– Меня давно интересовала эта проблема, – продолжал он, – но вот теперь, совершенно неожиданно, я начал разбираться с ней… Скажите, вы же разбираетесь в математике?
– Не так чтобы очень, – признался я.
– Жаль, что не очень, – посетовал Холланд, – но тут не в технической стороне дело. Впрочем, мне бы хотелось, чтобы вы оценили красоту ряда моих доказательств.
Он повел рассказ о работе, поглощавшей его последние полгода. Я должен отметить, что, помимо прочего, он был выдающимся физиком. Холланда привлекали пограничные области науки, где математика сливается с метафизикой, а физика погружается в математику сложнейшего уровня. Итак, он годы бился над определяющей проблемой материи, особенно материи разреженного состояния, известной как эфир, или пространство. Не помню, от чего он отталкивался: от атомов, молекул или электрических волн. Если он и упоминал, то я об этом забыл, да и вряд ли вникал. Однако суть была в том, что эти первичные составляющие характеризовались динамичностью, подвижностью; что среда представала не инертной, а пребывающей в постоянном движении и изменении. Он говорил, что при помощи простых экспериментов выявил: слагаемым эфира присущи определенные функции – они движутся определенным образом, в согласии с математическими закономерностями. Пространство, по его намекам, безостановочно «мультиплицируется» неким затейливым способом. Тут он от физики перешел к математике. Среди его математических открытий были некие кривые, или фигуры, чьи свойства предполагали существование нового измерения. Я решил, что оно не сводилось к обычному четвертому измерению, о коем теперь все говорят, хотя включало его в себя. Разъяснение было изложено в кипе бумаг, оставленных Холландом у меня, но при всем желании я не сумел в них разобраться. Мои математические способности давали слабину, едва он заговаривал о своем предмете.
Согласно Холланду, составляющие пространства обладали подвижностью в границах этих вновь им открытых математических фигур. Составляющие постоянно подвергались превращению, но принципы превращения оставались так же неизменны, как гравитация. Следовательно, достаточно единожды усвоить эти принципы, чтобы раз и навсегда постичь содержание пустоты. Я ответил, что аргументы представляются мне толковыми, но едва ли от них есть какая-то польза.
– Человек, – заметил я, – может знать о содержании пространства, может знать законы, формирующие это содержание, однако не увидит больше того, что видят его собратья. Все, что вы вывели, – чисто теоретическое знание. Человек постиг его разумом, посредством ряда умозаключений, но чувства его молчат.
Литтон рассмеялся.
– Да, так я и сказал Холланду. Он поинтересовался моим мнением профессионального законоведа, и я рассудил, что поддержал бы его в доказательствах, но отметил бы, что у него отсутствует связь между интеллектом разумеющим и чувствами ощущающими. Так слепцу глубочайшие знания не пригодятся без глаз: он не отыщет опоры своим знаниям, а значит, и пользы от них ему никакой. Способности дикаря или кошки остаются загадкой. «Черт побери, дружище, – сказал я, – прежде чем оценить пространство перед собой, вам же нужно провести сложнейшие эксперименты, сделать выводы. Но вы не можете проворачивать это на постоянной основе. Значит, вы ничуть не приблизились к овладению чувством, некогда имевшимся у человека, хотя вы в какой-то мере его объяснили».
– И что же он? – спросил я.
– Самое забавное, что ему мои затруднения показались надуманными. Когда я стал настаивать на своем, он разразился новой безумной теорией восприятия. Он заявил, что разум может пребывать в мире реальностей, обходясь совершенно без чувственного раздражителя, увязывающего эти реальности с повседневным бытом. Конечно, я не придерживался такой точки зрения – но допускал, что это его пространство для Холланда достаточно реально, и хотел понять, как он проник туда. Ответа я так и не добился. Он был типичным кембриджским выкормышем, знаете ли: категоричен касательно вещей сомнительных, невнятен, когда речь идет об очевидном. Он ужасно напрягался, чтобы разъяснить мне свою математику. Я просто принял ее на веру. Однако было у Холланда ну очень странное положение теории: он ссылался на наши представления о «правом и левом» как к примеру инстинктивной оценки качеств пространства. Но когда я возразил, что «правое» и «левое» разнятся с каждым предметом и существуют только в связи с каким-то определенным реальным объектом, он заявил, что это – подвижность пространственных форм – и имел в виду. Вы что-нибудь понимаете?
Я покачал головой. Мне все это казалось сущим наукообразным бредом.
– А потом он пытался показать наглядно то, что называл «инволюцией пространства», при помощи двух точек на листе бумаги. Точки были разнесены на фут одна от другой на расправленном листе, но совпали, когда он сложил листок. Холланд сказал, что между изображениями не существует пробела, так как среда представляет собой непрерывность. Иллюстрировал он свою мысль и посредством перекрученного в петли шнурка. Шнурок якобы закручивается и раскручивается, подчиняясь закономерностям… О, говорю вам, я к тому моменту уже и не пробовал разобраться в его словах. Но он вещал очень серьезно. По Холланду, пространство представало неким математическим пандемониумом.
Литтон прервался, чтобы заново набить трубку, а я задумался над иронией судьбы, вынудившей математического гения довериться законоведу-филистеру, а этого законоведа побудившей бестолково пересказывать чужую исповедь неучу – в сумерках, в шотландском горном краю. В пересказе Литтона логика, очевидно, хромала.
– Одно мне было совершенно ясно, – продолжил Литтон, – Холланд действительно видел все, о чем говорил. Как у него это выходило, не знаю. Возможно, его мозг, постоянно занятый проблемой, выявил в себе атрофированную систему и восстановил древнюю человеческую способность. Во всяком случае, его повседневная жизнь проходила в двух мирах.
Холланд часто навещал меня, но почти не возвращался к этой теме. Он не особенно переменился – разве что стал, быть может, немного рассеянней. Идя по улице, заходя в комнату, он бросал вокруг быстрые взгляды и иногда без всякой причины подавался в сторону. Вы наблюдали когда-нибудь за кошкой, пересекающей комнату? Кошка двигается бочком, вдоль мебели, а открытое пространство по ковру преодолевает, будто обходя какие-то препятствия. Так вот, у Холланда появилась подобная привычка. Его всегда считали человеком со странностями, и на эту никто не обратил внимания, кроме меня.
Я не помышлял подшучивать над ним, споры мы прекратили, так что бесед почти не получалось. Но иногда он сообщал мне кое-что о своем новом опыте. Предельно точно, научно обоснованно – никаких подробностей, нагоняющих суеверный ужас. Я-то презираю бредни о сверхъестественном, вошедшие ныне чуть ли не в ежедневный обиход… Холланд выглядел здоровым, полным сил, аппетит у него оставался отменным, но порой, когда я слушал его – а нервы у меня, вы же знаете, в порядке, избытком воображения не отличаюсь, – меня все-таки охватывал страх. Я чувствовал, как почва ускользает из-под ног. То было не головокружение – как раз наоборот. Поймете ли вы меня тут?.. Казалось, будто меня всего заполняют фантастические сущности, то есть заполняют мысль – не тело.
Я знал от Холланда, что он постоянно держит в уме коридоры, залы, некие пассажи в пространстве – сдвигающиеся, но ведущие себя соответственно жестким законам. Я так и не разобрался, что представляло собой подобное осознание пространства. Я спрашивал у Холланда, но он всякий раз приходил в смущение, волновался, не мог растолковать. Понял я только, что каждая веха влечет за собой целое множество и что, единожды определившись в направлении по объекту, вы уже не собьетесь с пути. Холланд сказал, что запросто может, пожелай он только, преодолеть на дирижабле расстояние между вершинами Монблан и Сноуден в густейшем тумане без компаса, если стартует под верным углом. Признаюсь, мне в это было сложно поверить: Холланд вечно натыкался на камин, кресла и прочее. Только вообразите такого малого в кабине дирижабля! Но Холланд объяснял это тем, что уделяет слишком много внимания объектам пространства, а о материальных объектах забывает, как о менее существенных, время от времени. Но это же сущее помешательство, разве не так?