Под чарами вина я начал бахвалиться собой, своими прежними успехами и планами на будущее. Я хоть и был гуртовщиком, но не собирался этим долго промышлять! Купив свою отару, я надеялся сбыть ее за сотню фунтов, затем – покупать и продавать все больше овец, пока не скопится у меня денег на собственную ферму. А там уж можно и расстаться с бродячей жизнью и проводить дни в покое – на своей земле и в доброй компании. Как-никак, разве отец мой не приходится дальней родней самому Маклейну о’Дуарту? А супруга дяди моей матери – родственница самого Рори из Балнакроури! И сам я человек не пропащий, раз два года проучился в колледже Амбро. Мог бы вещать сейчас, наверное, с какой-нибудь кафедры, когда б не охота до выпивки и гульбы.
– Подождите, – сказал я, – сейчас я вам докажу!..
Я встал из-за стола и подошел к книжным полкам. Там были фолианты на любой вкус: латинские и греческие, поэзия и философия, но главным образом – богословие. Там были «Воззвание к необращенным» Ричарда Бакстера, «Четыре состояния» Томаса Бостона из Эттрика, «Трепетная лань» Шилдса, проповеди шотландских первоотцов и уйма сочинений ковенантеров[52].
– Собрание прекрасное, ничего не скажешь, мистер Как-вас-там Стюарт, – заметил я. – Ручаюсь, мало кто из священников и профессоров-богословов располагает таким. Сдается мне, вы человек религиозный!
– Разве не надлежит всем нам, – отозвался хозяин мягким голосом, – помнить слова из Писания: «Худые сообщества развращают добрые нравы», – и задумываться о том, кто нас окружает? А меня, если не почтит визитом странник вроде вас, окружают только книги.
Между тем я открыл сборник пьес Уильяма Шекспира и вдруг громко засмеялся.
– Ха-ха, мистер Стюарт, здесь что-то прямо-таки о вас упоминается. Послушайте-ка: «Умеет черт ссылаться на писанье, священные слова произнося»[53].
Хозяин мой тоже начал смеяться.
– Написал это определенно умный человек, – согласился он, – но, клянусь, если вдруг откроете любую другую книгу – что-то и о вас тоже найдется!
Следуя его указаниям, я выбрал том с белой обложкой, раскрыл наугад и прочел стих:
Дни он проводит в пороке и пьянстве,
Думает: поздно расплата придет,
Только момент этот точно настанет,
Бездна разверзнется – грешник падет
Прямо в котел, широко раскрыв рот.
– Ах, – махнул я рукой, – эти нравоучительные вирши! По мне, лучше всякого плохого богословия на свете – хорошее вино. – И я вновь сел за стол.
– Вы умный человек, господин Дункан, – произнес хозяин, – и к тому же своевольный. Вы проявили невиданную решительность, порвав с церковью и колледжем, несмотря на все увещевания отца. Что и говорить, достойный шаг!
– Достойный настолько, что мы завершим эту тему, – ответил я. – Ума не приложу, как вы об этом всем узнали. – Меня, признаться, отчего-то раздосадовало, что этот человек ни с того ни с сего стал ссылаться на моего родителя; послушать его – так я будто заслуживал похвалы за то, что не оправдал возложенных на меня надежд.
– О, как вам угодно, – продолжил собеседник. – Но, надеюсь, вы охотнее поболтаете со мной о том, как исполосовали ножом одного неприятного типа в Плезенсе? Вам тогда с месяц пришлось скрываться в трущобах Лита.
– А об этом вы как прознали? – взвился я. – Не обессудьте, но что-то шибко много вам известно обо мне – да такого, о чем лучше вовсе не знать!
– Не серчайте, – кротко отозвался хозяин. – Ваши похождения я не осуждаю – как раз напротив, мне приятно иметь дело с таким решительным человеком. Помните, как-то раз одна малахольная девица из Атола клялась вам в беззаветной любви? Помню, обошлись вы с ней очень уж по-мужски…
Всего этого не должен был знать никто, кроме меня, и я был чересчур поражен, чтобы отвечать.
– О да, мистер Дункан, – продолжал он. – Мне известны все ваши сегодняшние сделки. Я могу рассказать, как вы нагрели Джека Гэллоуэя на полдюжины фунтов. Или про фермера с Хэйпасс: ему вы продали такую вусмерть загнанную клячу, что ей едва-едва хватило сил доскакать до нового стойла, а там уж она и издохла, бедная. Кроме того, я знаю, что за сделку вы наметили на завтрашний день. Желаю вам всяческих успехов!
– Вы дьявол! – выпалил я в гневе.
– Он самый. К вашим услугам! – отозвался хозяин, не поступаясь улыбкой. Я уставился на него с ужасом, и что-то в его взгляде и том, как тени за его спиной обретали причудливые формы, подсказывало: не врет!
– Что же это за место, мистер… – выдавил я из себя.
– Зовите меня мистер С., – проговорил он мягко. – Пользуйтесь в свое удовольствие удобствами моего заведения и ни о чем не печальтесь.
– Заведения? – удивился я. – Вы тут что, постоялый двор держите?
– Нужно же бедному мне на что-то жить.
– Назовите цену! – тут же вскричал я. – Заплачу – и уберусь на все четыре стороны!
– Я привык предоставлять гостям выбор. В вашем случае – выбор между намеченным богатством, а проще говоря – вашими овцами и…
– Моей бессмертной душой, – выдохнул я, мигом все смекнув.
– Душой, верно. – Мистер С. учтиво кивнул. – Хотя определение «бессмертная», как мне кажется, слишком уж лестное в вашем случае.
– Да вы ворюга! – вспылил я. – Так вот как у вас заведено: заманиваете человека в ваш чертов дом и обираете до нитки!
– Ну, по́лно, к чему эти грубости? Они лишь омрачают наметившееся сотрудничество. Вспомните-ка – я особо отметил: перед тем как сесть за мой стол, подтвердите, что делаете это по собственной воле…
– Это правда, – признал я и сник.
– Ну-ну, чего же вы понурились? Можете сохранить за собой все ваше имущество и благополучно отбыть восвояси. Нужно будет только поставить подпись – что для человека, учившегося в колледже, не составит труда – и дальше жить как жили до конца дней своих. И позвольте вам сказать, мистер Дункан Стюарт: я вам льщу, соглашаясь приравнять вашу жалкую душонку к полусотне агнцев. Немногие оценили бы ее столь же высоко.
– Может и так, – кивнул я печально, – но другой у меня нет. Если я ее отдам, у меня уже не будет возможности исправиться. А такой спутник на всю вечность, как вы, меня вряд ли устроит.
– Вы неучтивы, Дункан. Я-то уже собрался сказать, что мне приятно ваше общество.
Убитый горем, я откинулся на спинку стула. Мне предстояло выйти из дома дьявола бедным, будто церковная мышь, и начать по новой, не имея за душой почти ничего, кроме одежки. Меня одолевало искушение подписать договор и забыть обо всем, но что-то мешало так поступить. Наконец я ответил:
– Ладно, решено. Берите мою отару. Хоть мне и тяжело ее отдать, я все ж понадеюсь, что ваш поганый домишко более в жизни не увижу!
– А я, напротив, смею надеться, что мы еще свидимся как-нибудь, – отозвался мистер С. – Вы щедро заплатили за мое гостеприимство, так воспользуйтесь им до конца! Берите и хлеб, и вино – ни в чем себе не отказывайте…
Задержав на нем взгляд, я ответил:
– И слава у вас дурная, и ремесло черное – а все ж вы сами по себе неплохи, в чем-то мне даже по нраву…
– Спасибо за такую рекомендацию, – отозвался хозяин. – Она мне еще пригодится.
Воспоминания о той ночи навсегда запечатлелись в моем сознании. Поток остроумных историй и шуток, которыми мы с хозяином обменивались, грел душу, создавая ощущение безмятежного счастья. Когда ночь подошла к концу и усталость взяла свое, меня бережно подвели к изысканной спальне. Стены ее были украшены множеством картин и зеркал, а кровать застелена тончайшими простынями и покрыта шелковым балдахином. Вежливо поблагодарив мистера С. за гостеприимство, я лег на подушку и вскоре погрузился в сон.
…Утро встретило меня освежающим сентябрьским морозцем. Я проснулся не в доме, а в уединенном месте, среди холмов, укрытых пышными зелеными лугами. Окрестности оглашались криками куликов, а мои верные собаки резво носились вокруг, издавая задорный лай.
Перевод с английского Григория Шокина
На пороге смерти
Холодный и сырой безмолвный вечер заволок вересковые пустоши. Дрэшиль до краев заполнило паром, продолговатые темные склоны Литтл-Мюнероу терялись в белесой мгле. Под ногами чавкал мох, с зарослей вереска капала влага, а воздух давил всей своей осенней тяжестью. В этот поздний час стадо Лейнли Бильда тянуло домой. Вскорости вид родной крыши вдалеке и самому пастуху стал казаться прельстивым, будто маяк для морехода.
Уж не первую неделю и даже не первый месяц он тяжко хворал, но недугу сдаваться не собирался. Два года назад умерла жена, детей не было, оставалось самому смотреть за собой. «Мне не надо никакой женщины, – заявил он, – потребности мои скромны, а средства и того скромнее». Он сам себе готовил, сам управлялся по хозяйству – с того дня, как вернулся с погоста в Гледсмуире, постояв над могилой.
Какое-то время Лейнли держался, а потом к нему незаметно подкралась болезнь. Зимними вечерами он приходил домой поздно, промокший до нитки, и сидел у дымящего очага, пока одежда на нем не высыхала. Благотворный дух и порядок вносят в жилище женские руки, гораздые на уйму маленьких хитростей, мужчинам попросту неведомых, и за эту слепоту Лейнли Бильд вскоре начал расплачиваться. Уродился он не таким уж и крепким, хотя, видя его богатырский стан, кто-нибудь и решил бы, что такого человека нипочем не сломить.
В роду у него всем был отмерен короткий век, а Лейнли достиг тех лет, когда умер его отец. Впору было взять осторожность в привычку, но он не берег себя, пока тем мартовским вечером, взбираясь – как же он запыхался тогда! – на Литтл-Мюнероу, не попал на самой вершине под порывы шквального ветра, пробиравшего до костей. Наутро он проснулся, дрожа как лист, и потом не одну неделю хворал, не вставал с постели – в горах за него отдувался молодой отарщик с соседней фермы. В начале лета он встал – сломленный болезнью, без сил, без воли, – но постоянно мучился: в груди у него будто что-то оборвалось. Но Лейнли делал свое дело и ни единой душе не высказывал горюшка. Лето выдалось знойным, и зелень на склонах гор побурела, истлела в пыль. Часто, с трудом взбираясь по нескончаемым склонам, он ощущал, как сердце разъедала тоска. В этих местах он ступал когда-то таким вольным шагом, а прохладный воздух освежал ему лоб! Теперь он был слеп к пасторальной красе, глух к чарующей музыке дикой природы. Лейнли достигал вершины, чтобы свалиться, совсем задыхаясь, а добирался домой в сумерках, чтобы истомленным упасть на скамью.