ата. Покуда достойный Харальд доверчиво и сердечно хлопотал у одра хворающего, Свен внезапно нанес ему могучий удар мечом, немедля заковал его руки в кандалы и бросил на дно глубокого узилища. И поскольку Харальд не желал отказываться от Фронды, Свен отрезал ему оба уха и выколол глаз, а после этих пыток вознамерился убить его. Но в тот же день доблестный Харальд, разорвав оковы, напал на своего врага, обхватил его руками и, одолев и сбив его с ног, скрылся. Однако он не сумел отойти далеко от за́мка, ибо, хоть и был быстроног, не в силах был бежать дальше, ослабев от причиненных братом мук. И покуда он лежал без сознания, Свен тихо подобрался к нему и, пронзив его копьем, низверг с Сомбургского мыса в море.
Вскоре после того леди Фронда, не ведавшая ни о том, как погиб ее господин, ни того, жив он или мертв, милостиво приняла Свена, обручилась с ним под звуки труб на пышном торжестве – и вместе отправились они оттуда в дальние края.
Случилось так, что Свен захотел построить большой дом в Зетландии к возвращению с леди Фрондой. Посему он призвал искусного мастера и спешно отправил его в Англию собрать зодчих для постройки дома, а сам жил со своей женой в Риме. И отплыл мастер со своими работниками из Лондона, но на пути к Зетландии вместе с кораблем утонули и он, и все прочие. А спустя два года, как подошел назначенный срок, Свен Харфагер направил письмо в Зетландию, чтобы справиться о своем большом доме, так как не знал он о гибели зодчих. И вскоре получил ответ, что с домом все хорошо и построен он на острове Рейба, а не на той земле, о коей просил Свен. Страшно ему стало, и едва не пал он мертвым от ужаса, ибо узнал почерк брата своего Харальда. И молвил он: “Несомненно, Харальд жив, иначе это письмо было написано призрачной рукой!” Горевал он много дней в сильном потрясении. После этого он вернулся в Зетландию узнать, как обстоят дела, и увидал, что старый замок на Сомбургском мысе разрушен до основания. Тогда Свен вскричал во гневе: “Помилуйте, куда делся весь великий дом моих отцов? Увы мне! Горестная пора настала!” И один из людей сказал ему, что множество рабочих из дальних краев снесли его. Он спросил, кто велел им, но никто не мог ответить. Затем Свен осведомился: жив ли брат его Харальд? Должен быть, раз видел он то письмо! Он поплыл к острову Рейба, узрел там большой дом и, только на него взглянув, промолвил: “Этот дом возвел брат мой Харальд, вне зависимости от того, умер он или жив”. Там и он, и супруга его Фронда, и сыновья его сыновей жили до сих пор, потому что дом безжалостен и беспощаден; а потому сказано, что на всех, живущих там, ложится злобное безумие и лютая тоска; и что чрез уши они пьют чашу ярости безухого Харальда и будут пить, покуда дом тот не рухнет».
Я прочел отрывок вполголоса и улыбнулся.
– Это, Харфагер, – сказал я, – неплохой рассказ старого доброго Гаскойна, пусть и без литературного мастерства изложенный.
– Эта история правдива, ей ни к чему украшательства, – ответил он.
– Ты в нее веришь?
– Дом тот до сих пор стоит на землях Рейбы.
– Братья Свен и Харальд были весьма сметливы для своей эпохи, не так ли?
– В моем роду, – ответил он чуть высокомерно, – глупцов не водилось.
– Но, по крайней мере, не веришь же ты, что средневековые призраки могут руководить постройкой семейных особняков?
– Гаскойн нигде не утверждает этого: от удара копьем не обязательно умирают. А если бы он и говорил так, было бы неверно полагать, что мне известно что-либо подобное.
– И в чем же, Харфагер, природа злобного безумия и лютой тоски, помянутых Хьюго Гаскойном?
– Ты меня спрашиваешь? – Он развел руками. – Что я знаю? Да ничего! Меня выгнали оттуда в возрасте пяти лет. Тем не менее их крики до сих пор звучат у меня в голове. Разве я не рассказывал тебе о муках своих, о наследных тоске и отвращении…
Как бы то ни было, мне нужно было ехать в Гейдельберг, поэтому я сказал, что пойду на компромисс, сократив свое отсутствие и вернувшись к нему через несколько недель. Я воспринял его угрюмое молчание как согласие; и вскоре после этого – покинул его. Но меня задержали, а когда я вернулся в наш старый дом, он оказался пустым. Харфагер исчез.
Только через двенадцать лет мне переслали письмо – довольно дикое, ужасно длинное, – написанное моим другом. Местом отправления значился остров Рейба. Из письма я понял, что оно было написано с бешеной поспешностью, так что я был еще более поражен весьма тривиальным характером содержания. На первой половине страницы Харфагер говорил о нашей старой дружбе и спрашивал, не хочу ли я повидаться с его матерью, пребывающей уже на пороге смерти; остальная часть послания состояла из анализа генеалогического древа его матери – очевидно, с целью показать, что она была подлинной Харфагер и родственницей, пусть и дальней, его отца. Далее он углублялся в рассуждения о необычайной плодовитости своего рода, утверждая, что с четырнадцатого столетия более четырех миллионов его предков жили и умерли в разных частях света; в настоящее время, по расчетам Харфагера, оставались в живых всего трое из обширного семейства. Этим письмо завершалось.
Стоит ли говорить, что под впечатлением от послания я отправился прямиком на Рейбу? Не стану утомлять читателя подробностями путешествия – отмечу лишь, что столько серого неба, густого тумана и смертельно холодных с одного только облика морских вод не видал за всю свою жизнь. Остров показался мне до безумия отчужденным в кольце из скал, вздымающихся прямо из волн; накрапывала противная морось, довершая и без того очень невеселую картину. Рейба, насколько я узнал, выступал эпицентром своеобразной системы опасных вихревых течений и водоворотов, зарождающихся под действием приливных волн, хаотически курсирующих между всеми местными островами. Близ Рейбы они набирали из-за высоких утесов поистине сокрушительную скорость – подплыть к острову и в дневное время казалось непростым делом, а ночью задумка попросту сулила погибель. Одолевая бурные воды, зафрахтованное мной суденышко подошло достаточно близко – я увидел гриву прибоя, высоко вздымавшуюся над прибрежными скалами. Сила его ударов, казалось, превышала в несколько раз мощь артиллерийской канонады, ибо волны подбрасывали целые тонны скальных обломков на высоту нескольких сотен футов над островом.
Когда солнце в следующий раз поднялось над горизонтом, я уже вплотную подошел к побережью – и впервые поддался миражу, будто остров вертится вокруг оси. Вероятно, тому виной были завихрения волн по его периметру. Швартоваться пришлось на западном берегу, ибо высадка на восточный, и бывший моей целью, не предвиделась возможной из-за зыби.
Вскоре я столкнулся с первыми проявлениями жизни: в двух скео, сараюшках, крытых соломой, пятеро или шестеро матросов торговали бакалейными товарами, поставленными сюда, судя по оттискам и ярлыкам, большим азиатским торговым домом. Взяв одного из этих сдержанных торговцев в качестве проводника, я начал восхождение на остров.
Всю ночь, проведенную в море, я терзался странным присутствием гнетущего шума в ушах – явно не имевшего отношения к реву пенных вод у крутых берегов. Чем ближе судно подходило к острову, тем сильнее и грознее становился этот гул – укрепляя уже помянутую мной иллюзию островной круговерти. Рейба оказался краем крутых утесов и отмелей из гранита и гнейса. Примерно в центре острова показалось высокое плато с уклоном с запада на восток, инкрустированное замкнутой цепью сообщавшихся озер, зловеще и непрерывно перетекавших одно в другое. За каскадом угрюмых, отливающих чернотой волн я совсем не видел противолежащий берег. Зовя провожатого по имени, я напрягал слух, улавливая, что он прокричит в ответ, – и все больше убеждался, что никакой тверди в той стороне, может, и нет вовсе. В своих призывах я исходил на крик, ведь лишь надрыв голоса мог поспорить с непрестанным ревом будто от десятитысячного стада бизонов, налетающим на остров со всех сторон света. Чувствовал я теперь и очевидную дрожь земли. Напрасно выискивал я взглядом хоть деревце, хоть чахлый куст: из растительности лишь мох выдерживал натиск разгулявшихся здесь, на ободранном ветрами до голой скальной подложки Рейбе, стихий. По прошествии часа с полудня мрак начал сгущаться кругом. Вскорости мой проводник, указав на крутой и узкий проход у восточного берега, поспешил к своим тем же путем, по какому привел меня сюда. Я отчаянно кричал ему вслед, когда он ушел, – но человеческий жалобный зов в том месте не имел силы.
По этому-то ущелью, с замирающим сердцем и напропалую кружащейся головой, я и прошел – и, достигнув самого его конца, очутился на выступе скалы, содрогавшемся от непосредственного нашествия моря, хотя вся эта часть острова была и без того охвачена тряской, явно вызванной не мощными морскими канонадами. Прижавшись к скале, чтобы спастись от порывов ветра, я увидел картину, не менее мрачную, чем какой-нибудь унылый край из видений Данте. Три темных утеса в окружении невообразимого калейдоскопа скал, скрюченных, как пальцы карги, служили убежищем крикливым стаям скоп и альбатросов, тюленям и моржам. К крикам птиц и реву морского зверья море добавляло свой надменный голос, полный неясной злобы. Пошатываясь, я прошел немного влево, и вдруг передо мной открылся огромный амфитеатр – панорама ужаснувшего сердце величия, какого я не мог и вообразить себе прежде… и, горе мне, не припомню во всех подробностях сейчас.
Я сказал «огромный амфитеатр» – но скорее он напоминал очертаниями готическую арку в добрую милю шириной, поваленную наземь. Верхняя дуга лежала дальше всего от моря, а вперед нее протянулись каменные стены в сорок ярдов длиной. Вниз по этой округлой форме «арки» и по всей ее длине ревущий океан катил свой тоннаж в седой ярости, и оцепенение, с коим я смотрел, а с ним и легкая инстинктивная оторопь, думаю, вполне понятны.
Сюда, судя по всему, и впадали озерные воды острова Рейба.
А в изгибе этой нормандской катаракты, одетой в дымку далеких прибоев, возвышался отливающий латунью за́мок.