Последний отблеск увядавшего дня почти канул, но я еще мог различить за завесой настырного ливня, горькими слезами окроплявшего землю, что эта постройка была совсем мала на фоне своего титанического «обрамления». Ее крышу венчал приземистый купол, а вдоль стен тянулись два тесно сомкнутых ряда закрытых ставнями норманнских окон. Окна сверху были отчего-то существенно меньше нижних. Приглядевшись, я предположил, что дом возведен на природном каменном фундаменте – громадном округлом утесе, брошенном в арку водопада. Но фундамент сей едва-едва возвышался над потоком; по местности перед моим взором гнала пенные буруны глубокая река, низвергаясь прямо в море. Проход к замку был бы невозможен, не будь через реку перекинут массивный мост, увитый водорослями.
Сойдя с уступа, я пересек мост, промокнув до нитки. Вблизи я увидел, что дом до половины высоты стен также был густо облеплен, подобно старому кораблю, раковинами моллюсков и комьями влажно поблескивающих морских трав; и, что особенно удивительно, – во многих местах с медных стен свисают огромные, позеленевшие от ила железные цепи грозного вида, отполированные веками. Они тянулись симметрично расходящимися лучами к скрытым водой точкам на земле: здание выглядело будто стоящий на нескольких якорях ковчег. Но, не останавливаясь, чтобы присмотреться, я двинулся вперед и, промчавшись через водопад, изливавшийся со всех сторон с крыши, через одно из его многочисленных крылец прошел в жилище.
Меня обволокла тьма, а с нею со всех сторон подступил шум. Мне казалось, что я стою в центре какой-то кричащей планеты, и этот грохот напоминал залп из многих тысяч пушек, перемежаемый странным рокотанием и треском. Неожиданный сплин завладел мной, на глаза против воли навернулись слезы. Вот она, юдоль скорби – обитель шума! Тем не менее я нашел в себе силы пройти через ряд коридоров и раздумывал уже, куда двинуться дальше, когда ко мне подошла отвратительная фигура с лампой в руке. Я шарахнулся прочь от него – скелета долговязого человека, завернутого в саван! Но блеск крошечных глаз и увядшая кожа лица мгновенно успокоили меня. Ушей у вошедшего не наблюдалось. Этого человека, как я потом узнал, звали Эйт, а его жуткий облик отчасти объяснялся его же утверждением – правдивым или нет, не знаю, – что он однажды сильно обгорел, чуть ли не сгорел дотла, но чудом выжил. Со злобным выражением лица и странной взволнованной жестикуляцией он проследовал к покоям на верхнем этаже, где зажег восковую спичку, махнул мне рукой на накрытый стол и удалился.
Долгое время я сидел в одиночестве. Земля под особняком сильно содрогалась; но все чувства мои были поглощены исключительно восприятием звука. Вода, вода стала моим миром – давящим на грудь кошмаром, звоном в ушах, сущей пыткой моих нервов. Меня переполняло ощущение, будто я все время здесь тону, тону в бурном потоке, – приходилось даже одергивать себя, чтобы не хватать ртом воздух. Я встал и прошелся по комнате, но вдруг застыл на месте, злясь отчего-то на самого себя. Как видно, я осознал, что двигаюсь c некоторой поспешностью, несвойственной мне, неестественной. Головокружение мое резко усилилось. Я заставил себя остановиться и внимательно оглядел зал. Помещение было большим и сырым; обветшавшая, но богатая средневековая мебель словно терялась в нем. В центре зала стояло широкое низкое надгробие из мрамора с высеченным на нем именем Харфагера, жившего в пятнадцатом столетии; стены были отделаны старыми коричневыми дубовыми панелями. Мрачно рассматривая все это, я ждал, борясь с невыносимым чувством одиночества; но вскоре после полуночи занавесь разошлась – и Харфагер суетной походкой прошествовал ко мне.
За прошедшие двенадцать лет мой друг постарел. Былая дородность уступила куда более жуткой полноте – той самой, когда человек пухнет от хронического недоедания. Его шея выдавалась из тулова, будто у черепахи. Возраст сгорбил его спину, понурил плечи. До самой груди свисала его бледная косматая борода – кипенно-белая, под стать клочковатой поросли на голове. Харфагер был обряжен в халат, с виду будто сплетенный из сушеной водоросли, не достававший подолом до узловатых колен, и мягкие тапочки-шаркуны. К моему вящему изумлению, он заговорил первым. Когда я взволнованно вскричал, что уста его движутся впустую и я не улавливаю ни звука в этом дьявольском шуме, он прижал обе ладони к своим ушам и возобновил попытки общения – все такие же безрезультатные. Раздраженным движением руки подхватив свечу, он вдруг вышел из комнаты. В его манере прослеживалось что-то поразительно неестественное – как и у его слуги-кощея Эйта: чрезмерное рвение, лихорадочность, исступление, вызов, нетерпение в позе, преувеличенность жестов. Харфагер все время отбрасывал пряди волос с лица – шафраново-желтого, хворающего, на котором очень жутко выделялись красные опухшие глаза с толстыми веками, чьи зрачки скакали то вниз, то куда-то в сторону. Он вернулся с восковой табличкой цвета слоновой кости и стилусом, при помощи которого набросал просьбу: «Если ты не слишком устал, поприсутствуй со мной на похоронах матушки».
Я крикнул в ответ:
– Да, без проблем!
Он снова прижал к ушам руки и написал пониже: «Молю тебя, не кричи так! В этом доме мне ужасно отчетливо слышен даже шепот». Я вспомнил, что раньше за моим другом водилась слабая глухота, – и удивился написанному, хоть и постарался не подать вида.
Мы вместе прошли через анфиладу комнат, и он прикрыл свечу рукой – необходимое действие, ибо, как я быстро обнаружил, воздух не находился в состоянии покоя ни в одном уголке дрожащего здания; его постоянно пронизывала странная вибрация. Отголоски бури, пока еще не разразившейся, даже занавески заставляли зримо трепетать. Повсюду в доме следы былого великолепия перекрывались нынешним запустением, упадком. Во многих комнатах стояли надгробные памятники, в одной моим глазам предстал целый музей разных изделий из бронзы. Впрочем, экспонаты лежали в беспорядке, их тронул грибок, от сырости бронза позеленела, окислившись, – казалось, дом вспотел от усердия и миазмы разложения отравили весь воздух в нем.
Мне было нелегко поспевать за Харфагером: комнату за комнатой он миновал в дикой спешке, ничем не объяснимой. Только раз он резко остановился и, обратив ко мне нервное лицо, воздел руку и бросил одно-единственное слово. По движениям его губ я сличил что-то вроде «Внемли!».
Вскоре мы вошли в очень длинную комнату, где на стульях, выстроенных в ряд подле кровати, возлежал гроб, окруженный гирляндой свечей. Гроб был очень глубоким, с одной специфичной чертой: часть изножья отсутствовала, выставляя на всеобщее обозрение пятки мертвой женщины. Я также увидел три вертикальных стержня, прикрепленных к боковой стороне гроба, и на каждом красовался маленький серебряный колокольчик на податливой пружине. У изголовья кровати топтался слуга Эйт, с дико недовольным видом меряя шагами избранную для себя узкую межу.
Харфагер почти подбежал к гробу, поставил свечу на каменный столик поблизости и застыл над телом, погрузившись в болезненное созерцание. Я встал рядом и тоже взглянул на усопшую. Столь дикого образа смерти мне еще не доводилось встречать: гроб казался до краев заполненным косматыми седыми локонами, чьей длине и Горгона бы позавидовала. Леди преставилась в солидных летах: лицо как сетка морщин, костлявое телосложение, на кривом носу натянулась до восковой бледности кожа. Ее голова слегка качалась из стороны в сторону на подушке – опять-таки из-за непрерывной тряски всего здания. Из каждого ее уха сочилось по чернильно-черной струйке. Губы окаймляла засохшая пена.
Я разглядел, что над телом были установлены три тонкие пластины из полированного дерева, по форме и местоположению схожие с мостиком скрипки. Они были вставлены в пазы по бокам гроба, а форма их верхних кромок точно соответствовала наклону, каковой предстояло принять двум створкам гробовой крышки при затворении. Одна из этих пластин нависала над коленями мертвой леди; другая – над животом; третья – у шеи. В каждой было по небольшому круглому отверстию. Из этих дырок к ближайшему колокольчику на гибком штырьке был протянут шнур; таким образом, три отверстия делились тремя шнурами на шесть полукругов. Прежде чем я догадался о предназначении этой диковинной паутины, Харфагер закрыл складную крышку гроба – с крошечными выемками под шнуры в центре. Затем он повернул ключ в замке и молвил слово, прочтенное мной по губам как «Идем».
Эйт взялся за ручку у изголовья гроба. Из неосвещенной части комнаты нам навстречу выступила дама в черном. Она была высокая, бледная, импозантного вида; по изгибу носа и круглым ушам я догадался, что это леди Сверта, тетка Харфагера. Глаза у нее были покрасневшие и припухшие – ежели не от слез, то и не скажешь от чего.
Мы с Харфагером взялись каждый за ручку у подножия гроба. Дама же понесла вперед нас один из черных подсвечников. Так началась церемония. Подойдя к дверям, я заметил в углу еще два гроба: на крышках были выгравированы имена Харфагера и его тети. Потом мы спустились по широкой лестнице, ведущей на нижний этаж. Спустившись оттуда еще ниже по узким медным ступеням, мы подступили к металлическому порталу, где дама, поставив на пол подсвечник, покинула нас.
Внешней стеной крипты, куда мы снесли гроб, служила медная стена дома, наиболее близко подступавшая к водопаду; судя по всему, она сносила самые безжалостные удары бушующего потока. Тряска здесь была, бесспорно, сильна. Все огромное пространство, в несколько ярусов, было заставлено деревянными полками с уже сгнившими или гниющими на них гробами. Я с удивлением подметил, что пол был медным. Едва мы сюда ступили, как со всех сторон что-то суетливо зашуршало и заметалось: видать, крипта служила домом для полчищ крыс. Поскольку грызуны не сумели бы преодолеть шестнадцать футов меди, полагаясь на зубы, я предположил, что некая плодовитая крысиная пара нашла здесь еще в ходе строительства спасительное прибежище. Но даже эта догадка казалась дикой. Позже Харфагер поделился со мной подозрениями, что крысы по какой-то причине были заселены сюда изначально строителем дома.