Подверженный неприятной суетливости, мой друг собрал все семейные летописи и разложил их в хронологическом порядке. Он связал и пометил стопки документов, а потом, заручившись моей помощью, отвернул все портреты в доме лицами к стене. В ход этих его трудов то и дело вклинивались приступы головокружений – по пять раз на дню Харфагер падал, не в силах устоять на ногах. К его привычным жалобам добавилось сетование на то, что «кто-то в доме играет на флейте» и звук этот «неодолимо влечет» его. Когда он в поте лица корпел над сиюминутными мелочами, его руки дико тряслись, будто осока на ветру; он жевал губы, его глубоко запавшие глаза слезились. Теперь это был не молодой мужчина, а старик на грани слабоумия.
Но в один прекрасный день мой друг снова ожил и помолодел. Он вошел в мои покои, пробудив меня ото сна; я видел безумное ликование в его глазах, когда он страстно изрек:
– Вставай же! Буря началась! О, она великолепна!..
Да, я уже ощущал ее – в страстном омуте ночного кошмара, в томительной атмосфере комнаты. Буря разразилась; я видел ее в зловещих отсветах лампы на искаженном лице Харфагера.
Я посмотрел на часы: было девять утра, – и оживленно вскочил с кровати. Харфагер пошел прочь горделивой поступью юродивого древнего пророка. Я бросился вслед за ним. Тряска здания явственно усилилась; иногда дом на секунду замирал и будто прислушивался, затаив дыхание. То и дело мне мерещились едва различимые отзвуки каких-то далеких причитаний и воплей, подобных плачу иудеев в Раме, – но были ли они плодом моего воображения или завываниями бури, я не мог судить. Слышались мне и отчетливые звуки орга́на. Воздух дома полнился смутным предчувствием беды.
Ближе к полудню я увидел Харфагера, с лампой в руке торопившегося по коридору босиком. Поравнявшись со мной, он скользнул по мне взглядом, но едва ли признал и резво припустил мимо; однако потом – замер, вернулся и крикнул мне в ухо:
– Ну что, готов это ощутить?..
Он поманил меня за собой. Мы встали у оконца во внешней стене, закрытого железной створкой. Когда он отодвинул защелку, ставня мгновенно распахнулась и ударила по кладке; порыв ветра, завывая, рванулся через проем. По коридору прокатилась гибельная волна, срывая со стен картины, потроша серванты и шкафы. Харфагер не смог удержаться на ногах; я же, пригнувшись и кое-как сохранив равновесие, прополз на коленях к оконному проему. Я ожидал увидеть там, снаружи, море – но все мои чувства поглотила кружащаяся, взвихренная тьма, будто изливавшаяся из какого-то вселенского прорыва в ткани неба. Над Рейбой более не светило тусклое солнце; все исчезло, смерклось. Улучив подходящий миг, мы с поднявшимся на ноги Харфагером сумели захлопнуть створку.
– Идем!.. – Он снова зажег свечу и подозвал меня. – Проверим-ка, каково приходится покойникам в Судный день, в эпицентре гнева Божия! – И мы побежали, но едва дошли до середины лестницы, как меня встряхнуло ощущение какого-то сильного толчка, глухого удара: такой не могло вызвать ничего, кроме обрушения на пол крипты целого стеллажа гробов. Я обернулся к Харфагеру и краем глаза заметил, что он панически удирает сломя голову по своим следам, зажимая руками уши и широко разинув рот. Затем страх настиг и меня, вселил дрожь в сердце – и отозвался малодушной мыслью, что теперь мне остается только бросить товарища в беде и задуматься о собственном спасении. Но все же некое отважное сомнение заставило меня в последний раз броситься на его поиски. Я долго бродил по полуночному дому в поисках света и, наконец обнаружив лампу, продолжал искать; так прошло несколько часов – воздух сгустился, и царивший вокруг раздрай обрел катастрофические масштабы. Звуки, похожие на отдаленные крики – фантомные, как вопли проклятых душ, – вонзались мне в уши крючьями. Чем ближе был вечер, тем увереннее начал я распознавать в баритоне водного каскада, приблизившегося вплотную, нечто новое: надрыв; восторженный свист; угрозу расправой; осознанный гнев, слепой и не находящий выхода.
Около шести вечера я нашел-таки Харфагера. Он сидел в темноте, склонив голову и сложив руки на коленях. Лицо ему закрыл упавший чуб, из ушей текла кровь. Правый рукав его одеяния был разорван – как я предположил, еще во время повторной попытки справиться с окном. Расцарапанная рука безвольно свисала вдоль тела. Какое-то время я стоял и слушал его бессвязное бормотание. Он вдруг резко поднял голову с криком «Внемли!» – с властным настоянием повторил этот приказ несколько раз – и восторженно объявил:
– Слышу, слышу… звон второго колокольца.
И снова, лишь только проронил он эти слова, по всему дому пронесся приглушенный, но явственный вопль. Мгновенный приступ головокружения швырнул Харфагера на пол; я же, подхватив лампу, выбежал из комнаты, весь дрожащий, но охваченный решимостью. Вопль звучал еще недолго – не то наяву, не то лишь как эхо в ушах. Подбежав к покоям леди, я заметил в дальнем конце коридора распахнутую дверь оружейной комнаты; я бросился внутрь, схватил боевой топор и собирался уже прийти на помощь даме, когда Эйт, сверкая глазами, выскочил из дверей ее спальни. Подняв свое оружие, я с криком устремился к нему, готовясь поразить врага; однако я случайно выронил лампу – и не успел опомниться, как топор был выбит из моей руки, а самого меня отбросили назад. И все же света из комнаты оказалось достаточно, чтобы я разглядел: костистый мерзавец и сам забежал в оружейную, где я только что разжился секирой. Я тотчас налег на обшитую сталью дверь и запер ее на все запоры, надежно пленив Эйта. Потом я вошел в комнату леди. Она лежала, свесившись с кровати в алькове; склонившись над ней, я услышал громкий предсмертный хрип. Взгляд, брошенный на растерзанное горло, убедил меня, что ее последний час уже пробил. Я уложил ее на кровать, задернул траурно-черный, как нельзя более подходящий к ситуации драп и отвернулся от ужасного зрелища. На секретере поблизости я увидел записку – очевидно, для Харфагера: «Я намерена ослушаться и бежать. Не думай, что из страха, – ради самой перспективы Вызова. Ты готов присоединиться?» Я позаимствовал из канделябра свечу и покинул леди, оставив ее наедине с предсмертными муками.
Я прошел несколько шагов назад, когда меня застал врасплох странный звук – рокот, похожий на стук по барабану. Так как я слышал его довольно ясно и издалека, это означало, что в каждый удар вкладывали невероятную силу. Через две минуты звук донесся снова – и с тех пор через равные промежутки времени давал о себе знать, причиняя мне боль. Во мне постепенно росло убеждение, что Эйт снял два старых медных щита со стен оружейной и, держа их за ручки, колотил ими друг о друга, давая выход охватившему его безумию. Когда я вернулся к Харфагеру, он метался по комнате и повторял раз за разом бессмысленные по сути движения: то склонял голову, то встряхивал ей, как конь, то пытался зажать ладонями уши, лишь бы не слышать похоронного звона щита о щит.
– О, когда… когда… когда же? – сипло простонал он мне в ухо. – Дьявольский хрип застрял у нее в горле, никак не угаснет… Я вот-вот не выдержу и сам, говорю тебе, сам, собственной рукой!.. О боже…
С утра воспаление его слуховых окончаний – как, впрочем, и моих – похоже, только усилилось сообразно окружающему реву какофонии. Не выдержав в какой-то момент, мой бедный друг воздел руки со скрюченными пальцами над головой и рванулся в темноту.
И снова я искал его, и снова – тщетно… По мере того как шли часы и день клонился к зловещей полуночи, рев теперь уже удвоившегося водопада, мешаясь с мощью и величием восходящей в пик бури, стал слишком злонамеренным, чтобы его можно было терпеть по какой-либо причине. Разум вырвался из-под моей власти и пошел своим путем, ибо здесь, в очаге лихорадки, меня трясло и шатало.
Лишь ближе к полуночи я заметил слабый свет, шедший сквозь приоткрытую дверь одной из комнат внизу. Я вошел туда и обнаружил моего друга. Это был тот самый зал с хронометром и свинцовыми шарами. Харфагер полусидел на стремянке, раскачивался и, обхватив себя руками, глядел в мутный бассейн. Он не поднял головы, когда я приблизился. Его ладони, особенно правая, алели от свежей крови – но и на это он, казалось, не обращал никакого внимания. Так он и сидел с отвисшей челюстью, будто слабоумный, тяжко сопя. И пока я смотрел на него, он внезапно подскочил, хлопнул в ладоши и взревел:
– Слышу! Слышу!.. Звенят третьи колокольцы!..
Он бросился вон из комнаты, поэтому и не увидел – хотя, возможно, понял по звукам, – как на моих полных благоговейного ужаса глазах из жерла горнего сосуда в стоячие воды бассейна выскользнул сперва один шар… и за ним сразу же второй, третий – еще до того, как рассеялись странные эманации первого. Понимая, что срок вышел – и время этого дома тоже, я кинулся вслед за другом. Меня остановил треск, похожий на ружейную стрельбу, раздавшийся наверху, – и по внезапно пошедшему прямо под сводами дома ливню я понял, что особо сильный водяной смерч обрушился на обитель шума и прорвался сквозь самый верхний ее купол. В этот момент я увидел Харфагера, спешащего назад, зарывшись руками в мокрые волосы. Когда он пробегал мимо, я перехватил его за руку, крича:
– Спасайся! Быстрее, наружу! Скоро этот проклятый дом провалится в водоворот!..
Харфагер смерил меня пустым взглядом и скрылся. Я кинулся в зал с механизмом, захлопнул дверь. Здесь некоторое время я ждал, жалкий и дрожащий; но инстинкты подхлестывали меня, так что я двинулся дальше. Коридоры оказались затоплены водой, доходившей мне до пояса. Посланцы бури, яростно хлынувшие сквозь разрушенный купол, теперь буйствовали и распутничали по всему дому. Моя лампа вмиг погасла; я вздрогнул, изумленный наличием иного света: фантомного, угрюмого, синеватого, рассеянно фосфоресцирующего, – во всем доме. Я не понимал, откуда он берется, но, пока стоял на месте и гадал, мощный порыв ветра залетел в здание – и я услышал где-то поблизости звон лопающейся цепи. С отрывом в минуту мертвенной тишины мощные звенья, берегущие дом от натиска урагана, сдавались и размыкались – всюду, всюду, одно за другим…