Рудную жилу Скэтчерин, расположенную в трех милях от озера, обслуживала одна медеплавильная печь. Но на пятьдесят миль в округе не было ни одной серебряно-свинцовой шахты, ни одной пивоварни, ни единой машинной мастерской или кирпичного завода. Никто в ту пору еще не считал водопад Харпер-Фоллз источником энергии.
Именно с Харпер-Фоллз связана гибель пастора Томаса Подда, главная тема рассказа; и только мне известны ее обстоятельства и причины.
Если не ошибаюсь, впервые я увидел Подда в первую неделю моего пребывания в Смолл-Форкс – однажды вечером на набережной (вы знаете, вероятно, что Смолл-Форкс тянется вдоль побережья одного из заливов озера Сакунэй, у подножья гор, окруженных лесными чащами, – и взаправду, по моему мнению, подобен райскому уголку).
Тем вечером Подд прогуливался вместе с другим священником по набережной, и впечатление, что произвела на меня его персона, выразилось в усмешке: слишком уж непривычным было тогда для меня зрелище чернокожих в сутанах и белых колоратках[72]. По правде говоря, Подд был скорее коричневым, чем черным, – худой низкорослый человечек лет пятидесяти, с выступающими скулами, ввалившимися щеками, скудными пучками бородки, уверенной осанкой и лбом подлинного интеллектуала; однако взор его просверлил меня с выражением диковатым и рассеянным.
Он занимал важное положение в Смолл-Форкс, где колония примерно из сорока цветных трудилась на лесопилке. Подд читал им проповеди в скособоченной церквушке на углу Шелуховой улицы.
Он вел молитвенные собрания вечерами, в начале недели; и в один из понедельников, когда миновало около месяца моего проживания в Смолл-Форкс, я забрел на его проповедь, возвращаясь с прогулки. Я услышал молитву – вернее, требовательный призыв к этим темнокожим, стучавшим по скамьям и раздраженно раскачивавшим их перед кафедрой.
По окончании собрания я вышел и ощутил легкое прикосновение к спине. Оказалось, что преподобный джентльмен, завидев незнакомца, бросился вслед. Он величаво соединил руки и затем с улыбкой осведомился, не намерен ли я присоединиться к ним. Мысль эта была далека от меня; я сказал, что мне было любопытно, и оставил преподобного.
Вскоре после того он зашел ко мне и дважды в течение трех месяцев пил со мной чай – видимо, с надеждой обратить меня в свою веру. В обращении он не преуспел, но зато весьма меня заинтриговал.
Подд был человеком науки до самых кончиков пальцев; я обнаружил, что он пылает врожденной страстью к природе; и я выяснил – не могу припомнить, у него самого или у других, – что у Подда была манера время от времени покидать человеческое общество, теряясь на несколько дней в лабиринте гор, вздымающих к луне область озера Сакунэй.
Никакой груз дел, никакие доводы или заботы не могли удержать Подда дома, в уюте Смолл-Форкс, когда его соблазнял зов дикой природы. Эта характерная причуда преподобного была давно известна в городке, где к ней относились со смирением и снисходительностью. Он родился милях в сорока от Смолл-Форкс; мне показалось, что он знает леса и горы Британской Колумбии так же хорошо, как фермер – свой двухакровый лужок.
Итак, спустя недели две после его второго визита меня достигла внезапная весть о том, что в голове у преподобного Томаса Подда что-то помутилось. Да и могло ли обойти меня это известие, если слухи о пасторе вызывали насмешки по всей округе далеко за пределами Смолл-Форкс?
Поговаривали, что как-то субботним вечером преподобный вернулся домой из очередного долгого странствия, наполненного праздным общением с природой. Утром в воскресенье он пришел в молитвенный дом возмутительно поздно и нетвердым шагом, точно помешанный лунатик, взошел на кафедру, – без сутаны! – без колоратки! – со сползшими подтяжками! – а затем, водрузив локти на лежавшую там же Библию, пристально и с издевкой взглянул на свою малочисленную черную паству и принялся глумиться и насмехаться над нею.
Он открыто назвал прихожан толпой обезьян, шайкой черномазых лепечущих младенцев; сказал, что стыдится их всем сердцем, ибо они так невежественны и затеряны во мраке; и все, что содержится в их неотесанных башках, – пустота; никто из них, кроме него, Подда, не разумеет ничего; он единственный средь людей познал то, что знает, и узрел то, что видел…
Что ж, его глубоко уважали за интеллект, красноречие и несомненную искренность в христианском служении, и потому община, похоже, восприняла это непристойное выступление с большой терпимостью. Возможно, прихожане надеялись, что это было лишь помрачение ума, каковое скоро пройдет; но, когда преподобный сразу после указанного события снова отправился в горы, исчезнув на несколько недель – никто не ведал, где он скитался, – это было уже чересчур. Поэтому, вернувшись наконец в город, он узнал, что место его занял другой темнокожий священник.
С той минуты социальное падение Подда стало неудержимым. Он довел себя до бедности и ходил в лохмотьях. Жена и две дочери отрясли прах со своих ног и покинули Смолл-Форкс – предпочитая самостоятельно где-нибудь искать средства к существованию, насколько я понимаю. Но Подд остался или, во всяком случае, часто попадался на глаза в Смолл-Форкс, когда снисходил до городка, спускаясь сюда после горних блужданий.
Мне довелось видеть его пьяным на набережной; подтяжки Подда свисали до колен, шляпа совершенно истрепалась – хотя я уверен, что он так и не сделался пропойцей. Как бы то ни было, тонкий слой внешнего лоска стерся с него, будто едва намеченный рисунок, и преподобный всецело погрузился в дикое состояние. Чем он жил, я не знаю.
Однажды днем я встретил его возле новой судостроительной верфи, которую «Канадская тихоокеанская железная дорога» возвела в полумиле от Смолл-Форкс. Подд сидел на куче сосновых бревен, сложенных на обочине дороги. Его голая грудь и нога виднелись в прорехах одежды, глаза пожирали небо, где замерла дневная луна. Но, завидев меня, он блеснул великолепными зубами, беспечно вскричав на французском: «Ah, monsieur, ça va bien?»[73] – на французском, поскольку неграм свойственна известная фривольность речи, выражающаяся подобным образом.
Я прервал его болтовню, спросив:
– Подд, что это было, в конце концов, – ваше внезапное низвержение от святости к порочности?
– О, наконец-то вы спрашиваете о чем-то дельном! – беззаботно бросил он, подмигнув мне. Я заметил, что он прискорбно отощал; кожа приобрела шафрановый оттенок, скулы, казалось, вот-вот обнажатся, а в глазах горел огонь, присущий человеку, переживающему длительную экзальтацию. Желая по мере сил помочь ему, я сказал:
– Должно быть, что-то случилось внутри или вовне; вам лучше обо всем поведать мне, и тогда я смогу что-нибудь для вас сделать.
Он тотчас же раздраженно заметил:
– О, вы мыслите так же, как дурная толпа глупых детишек, заблудших во тьме!
– Вот как, – отвечал я, – но, если вы так мудры, почему бы вам не раскрыть свою тайну, дабы мы также обрели мудрость?
– Скажу вам откровенно, – его голова дергалась вверх и вниз, губы сжались, – сомневаюсь, что кто-либо может выдержать это зрелище; да тут у любого смельчака волосы поседеют!
– Какое зрелище? – спросил я.
– Зрелище ада! – вздохнул он, чуть воздев руки.
Помолчав с минуту, я сказал:
– Ну, это ерунда, Подд.
– Конечно, сэр, наверняка так и есть, раз вы так говорите, – тихо проговорил он грустным голосом. – Разумеется, именно это говорили Галилею, когда он утверждал, что земной шар движется.
Старательно придав лицу серьезное выражение, я посмотрел на него и спросил:
– Так вы видели ад, Подд?
– Возможно, – ответил он и добавил: – Как и вы, кстати. Вы могли лицезреть его с того момента, как вышли на прогулку, но не поняли того.
– Ну что ж, тогда ад не столь уж страшен, не так ли, – заметил я, – если можно увидеть его и не распознать. Но ад прямо у нас, в Смолл-Форкс? Я только что оттуда.
При этих словах Подд поднял голову и с довольно едким смешком промолвил:
– Да, как прекрасно, когда невежда подшучивает над теми, кто обладает знанием! И чем глупее этот судья, тем лучше! Так оно обычно и бывает.
Кровь вдруг прилила к лицу преподобного, и он вперил взор в небеса.
– Видите вы там этот мир?
– Луну? – переспросил я, тоже посмотрев в небо.
– Души в месте том обитают в боли, – пробормотал он; подбородок его внезапно опустился на грудь.
– Так на Луне есть люди, Подд? – спросил я. – Вам известно, конечно, что там нет воздуха? Или вы имеете в виду, что Луна и есть ад?
Он взглянул вверх, улыбнувшись:
– Боже мой, да вы готовы дорого заплатить, чтобы узнать, уж я-то понял это с самого начала. Раз уж это вы, сделаю вам деловое предложение. Вы будете давать мне три доллара в неделю, покуда я жив, а перед смертью я расскажу вам, что и как я узнал; научу вас всем хитростям. Или напишу письмо и запечатаю его в конверт – оно придет после моей смерти.
– Надо же, – сказал я, – какая жалость, что я не могу себе такое позволить.
– Вполне можете, – был его ответ, – но истина в том, что вы не верите ни единому моему слову: вы полагаете, что я сумасшедший. Да, это так, отчасти! Ей-богу, что верно, то верно!
Подд вздохнул и замолчал, рассеянно глядя на Луну и явно забыв о моем присутствии, но вскорости продолжил:
– Предложу вам все-таки рискнуть. Платить вам недолго придется: вижу, у меня началась чахотка – проклятье нашего цветного народа. Только вчера горлом шла кровь. И кроме того, вы сможете оказать ближнему благодеяние, ибо я очень голоден – по своей же вине; но после того, что видел, я не мог продолжать прежнее пустословие перед теми несчастными глупцами. Если не хотите давать мне три доллара в неделю, дайте один.
Что поделать, я согласился – конечно не ожидая услышать какую-нибудь «тайну». Но я видел, что этот человек, будучи не от мира сего, не мог заработать себе на хлеб. Я считал его в той или иной степени безумным – и по-прежнему считаю так; однако теперь я убежден, что он далеко не настолько повредился в уме, как мне представлялось поначалу. Таким образом, я обещал, что он сможет еженедельно получать один доллар в моем банке, пока сам я буду оставаться в Смолл-Форкс.