Спустившись футов на шесть, я вытянул шею к краю утеса и заметил, что Подд склонился над кустами у подножья утеса слева от меня, где, очевидно, прятал свой магический камень; я видел, как он поднял камень и, шатаясь под его тяжестью, направился к реке.
Но затем я подумал, что вряд ли было бы честно следить за ним; когда он очутился в нескольких ярдах от реки, я двинулся вниз – то был долгий спуск, – и наконец с передней стороны утеса открылась пещера, красивая и просторная полость с увлажненными водной взвесью водопада стенами.
Я взобрался на уступ, описанный Поддом. Там, во тьме, я лежал в ожидании, насквозь промокший. Должен признаться, я дрожал и слышал, как мое сердце колотится о ребра; биение его не заглушал даже торжественный гимн пенящегося потока, ниспадавшего передо мной. Какое-то время спустя мне показалось, что сквозь пену я вижу свечение: быть может, там проплывала Луна.
Но долгожданного превращения пены в линзы так и не произошло.
И наконец я громко вскричал: «Быстрее, Подд!» – хотя и сомневался, что он может услышать.
Во всяком случае, ответа не было. Я продолжал ждать.
Должно быть, прошло минут двадцать, прежде чем я решил спуститься с уступа; после я выбрался из пещеры и полез вверх, на плато, раздраженный и злой; не думаю, правда, что я считал тогда, будто Подд умышленно выставил меня дураком. Я полагал, что он по какой-то причине не сумел разместить камень в нужном месте.
Но добравшись до вершины, я увидел, что бедняга мертв.
Он лежал на берегу реки; ноги погрузились в воду, камень был зажат в руках. Его вес оказался для Подда чрезмерным: камень был залит кровью из его легких.
Два дня спустя я своими силами похоронил его там же, на речном берегу, в шуме песнопения водопада, рядом с его гигантским телескопом – «глазом мира сего».
И затем, в течение трех месяцев, я день за днем устремлялся в эту уединенную пустошь, пытаясь верно установить камень в реке и превратить пену водопада в линзы. Но у меня ни разу не получилось. Тайна осталась зарыта вместе с единственным человеком, коему было предначертано судьбой – возможно, лишь единожды за долгие века – узнать, какие пути проторены и какие узоры вытканы на орбите иного небесного тела.
Перевод с английского Бориса Лисицына
Фрэнк Белнэп Лонг
Фрэнк Белнэп Лонг (1901–1994) – американский журналист и писатель в жанрах ужаса, фэнтези, научной фантастики, поэзии, готического романа; сценарист комиксов. Несмотря на то что его литературная карьера длилась порядка семи десятилетий, наиболее известен он своими ранними рассказами ужасов; в том числе – как один из авторов, участвовавших в создании «Мифов Ктулху». Лонг был отмечен Всемирной премией фэнтези (1978) и премией Брэма Стокера (1987).
Говард Филлипс Лавкрафт был близким другом и наставником Лонга. Они часто общались, особенно в период проживания Лавкрафта в Нью-Йорке с 1924 по 1926 год; нередко писали друг другу письма. Примечательно, что «Гончие псы Тиндала» – это первый рассказ «расширенных Мифов Ктулху», написанный кем-либо, кроме самого Лавкрафта; в нем Лонг выводит на арену зловещих существ, проникающих в наш мир сквозь углы (и упоминает математику как инструмент проникновения в потусторонний мир вслед за Бакеном и «Пространством» – сомнительно, чтобы эту историю Лонг ни разу не читал). Из других изобретенных Лонгом чудовищ лавкрафтианы стоит отметить, конечно же, Чогнара Фогна, персонажа из повести «Ужас с холмов» (слишком, увы, крупной для включения в данную книгу без ущерба для других авторов), слоноподобного монстра, упомянутого в «Ночи в музее».
Потемки ждут[74]
Питер наклонился и осмотрел лягушку. Она была мертва. Лежала среди гальки на краю ручья, и ее длинные лапки печально колыхались в мутной воде.
– Ну кому придет в голову издеваться над такой крохотулькой? – пробормотал он. – Ох, бедная лягушечка, – добавил паренек, чуть не плача.
Питеру недавно исполнилось восемнадцать лет, но иные десятилетние дети слыли куда проницательней его. Однако даже он понимал: лягушку задушили. До чего жестоко и возмутительно! Весь дрожа, Питер потыкал пальцем в тугую блестящую проволоку, затянутую на шее у амфибии. Прикосновение к холодной лягушачьей плоти вызвало неприятную дрожь от кончиков пальцев до запястья. А оттуда – еще выше, чуть ли не до самого локтя.
– Кто же мог причинить вред этой бедной маленькой животинке? – повторил Питер, озадаченный и до глубины души пораженный.
Он не хотел больше задерживаться и смотреть дальше на грустный маленький трупик. Потемки стремительно подбирались – а Питер страсть как боялся быстро удлиняющихся теней и ветвей, черных и тонких, скрещенных у него над головой, будто пальцы скелета. Местные чащи радушием и гостеприимностью, увы, не отличались – особенно в сумеречную пору. Здесь всегда было мрачно и страшно, постоянно звучали какие-то голоса – великое множество голосов.
Когда Питер вернулся домой, его мать уже накрывала на стол к ужину, а отчим сидел у окна с просроченной газетой на коленях и трубкой между гнилыми, крошащимися зубами. Питер закрыл дверь и робко вошел в комнату.
– Привет, – бросил отчим равнодушно. – Ты где пропадал, ковбой?
– Рыбу ловил в речке, – нервно откликнулся Питер. – Я надеялся, что форель заглотит наживку и я смогу ее поймать. Вот где я был, на рыбалке. Никуда больше не ходил, честно. Только у реки и сидел все время, в сторону – ни шагу. Думал, поймаю форель…
Отчим нахмурился. Он был высоким, худощавым мужчиной в летах, темноглазым и с парой придающих ему извечно недовольный вид складок в уголках рта.
– Эй, парень, – процедил он, – разве я не говорил тебе не ходить в лес? Ты глухой?
– Но я же ничего плохого не сделал, – пробубнил Питер. – Я просто ловил рыбу на реке. Надеялся поймать форель. Я больше ни для чего туда не ходил.
– Да, это твое «ни для чего» у тебя на лице написано. Чтобы больше не смел ходить в лес. Узнаю, что снова там шляешься, – такую взбучку устрою, всю жизнь помнить будешь.
– Тише, Генри, тише, – пробормотала мать Питера из кухни.
За ужином Питер молчал и пребывал в глубокой печали. Едва доев последний кусочек, он неловко извинился и удалился к себе комнату. Парнишка был очень напуган. Свирепый нрав отчима вызывал у ранимого и неискушенного Питера ощущения, напоминающие те, что пробуждали в нем лес и тихие темные воды реки – почти чернильные в те моменты, когда солнце не касалось их. Когда Генри пригрозил «взбучкой», ему захотелось дать из дома деру. Не из-за страха перед физической болью, нет. Просто Питера все больше пугало что-то сокрытое за суровым, бесчеловечным лицом старика.
– Нельзя с мальчиком себя так вести, – сказала тем временем мать Питера, собирая со стола тарелки и громоздя их в раковину. – Ты его только стращаешь. А он у нас хороший. И впрямь ничего плохого не делает.
– Вот как? – желчно бросил Генри. – Почему же тогда он не слушается? Зачем ходит в лес? Зачем шастать там, где эти твари притаились и за всем следят? Может, он заговорил с ними. Учитывая, что он твой сын, – это не исключено. Он туп как пробка, Мэри, и тебе лучше за ним присматривать. Мало ли что ему в голову взбредет.
Мать Питера вздохнула.
– Он просто сходил немножко развеяться.
– Ах, развеяться? Знаешь, Мэри, я смогу разобраться с тварями, науськанными ими против нас, но закон не позволит мне и волоска тронуть на пустой башке твоего сына. Если они обратят его против нас, я ничего не смогу сделать. Он твой ребенок, в конце-то концов, а не мой! Если случится так, как я сказал, придется спешно драпать отсюда. Как тебе такая перспектива, дорогуша?
Мать Питера облизнула сухие, растрескавшиеся губы кончиком языка.
– Ты снова совершил что-то жестокое, Генри?
Отчим Питера встал из-за стола и пинком отпасовал стул к стене.
– Тебя это волновать не должно! – воскликнул он. – Надо же мне как-то защищаться, а? Если посевы высохнут, если коровы не дадут молока… придется мне биться за право в этом чертовом мире выжить! – Он покряхтел, прочищая горло. – Эти чертовы лягушки – они ведь тоже часть проблемы. Они их тоже науськали против нас. Ты же не будешь сейчас спорить со мной хотя бы о том, что ночами их серенады становились совершенно невыносимы? А нам что остается: лежи в кровати, глаз не смыкай, слушай… Что ж, с ними я покончил. Сегодня вечером мы уже не услышим, как они квакают…
Мэри побледнела. Она отложила посуду и встала перед мужем.
– Лягушки были нашими друзьями, – прошептала она. – Я же доверяла тебе. Я молилась, чтобы ты им не навредил. Ты сказал, что навредишь, – но я надеялась…
– И какой смысл тебе надеяться и молиться, когда против нас бьется враг почище самого дьявола? Когда Бог сотворил дьявола, Мэри, он чертовски хорошо справился с работенкой, но эти твари… они с самого начала – полный мрак. По мне, так они даже в план творения не входили. Сам факт их наличия – это какая-то ошибка.
– Лягушки были нашими друзьями, – с отчаянием настаивала Мэри. – Вчера, когда я гуляла по лесу, они меня предупредили! На дереве сидел один из теневиков и наблюдал за мной. Если бы не лягушки, он бы прыгнул прямо мне на спину. Я видела его жестокие, яростные глаза, смотрящие прямо на меня сквозь листья… но лягушки начали громко квакать, вывели меня из ступора – я развернулась и бросилась наутек. Они становятся все более и более дерзкими, Генри. Они знают, что отец Джима не вернется, и хотят… захватить нас. Полагаю, мне придется пойти к ним, когда они захотят. И я буду вынуждена занять место отца Джима. Я не их крови, но, выйдя за него замуж, стала частью семьи, и на мне тоже лежит бремя…
– А обо мне что ты скажешь, женщина? – фыркнул Генри. – Думаешь, я не прикидывал, что станет со мной, если мы перестанем давать отпор? Беря тебя в жены, я-то разумел, что взвалю на себя все: и хорошее, и плохое, и горе, и радости. Что ж, сейчас у нас, что и греха таить, черная полоса – но если ты будешь стоять за меня стеной, то и я отвечу тем же. Не спорь, я обошелся с тобой по-божески! Когда ты рассказала мне о своем покойном муженьке и делах его семейки, раскопавшей что-то там плохое в лесу, я сказал: мне все равно, я же вижу, что ты будешь мне хорошей женой. Но когда я это сказал, то знал не все. Я понятия не имел, каково нам будет. Не догадывался, что они обратят против нас все лесное зверье, будто чертову армию.