А потом, с неожиданными быстротой и проворством, теневики устремились к дому – все разом.
Робкий рассвет скользил, будто раненая тварь, по тропинкам, разбрасывая алые сполохи по высоким деревьям и насылая пляшущие тени на глубокие темные воды реки. В Итонском пруду лилейный лист превратился в гигантскую обагренную руку, и пятнистая саламандра кинулась в воду, разбрасывая воздушные пузыри и оставляя за собой вихрь чудесного сияния. Рука лилейного листа взметнулась над водой, и он засверкал на всех освещенных тропинках чащи. Он отразился в зорких, пытливых глазках ее обитателей, на влажных носах, в отпечатках маленьких ножек, снующих повсюду.
Но алым был не только рассвет.
Соседи семейки Огелторп собрались на приличном расстоянии от дома – посмотреть, как он горит. Пламя потрескивало, взметалось и бросало колеблющиеся отблески на конюшню Огелторпов с серыми стенами, на навозные кучи между конюшней и сноповязалкой, на колодец и заплесневелый насос рядом с ним, на ведра, до краев наполненные буреющей осенней опалью. Когда прибыли пожарные, пламя озаряло весь идиллический до недавнего времени пейзаж. В общем-то, было сразу ясно: спасать тут особо нечего, да и, скорее всего, некого.
Но на рассвете соседи, деловито шнырявшие среди руин, сделали весьма любопытное открытие: тел Питера и Мэри нигде не было. Генри, отчим парнишки, был тут, среди еще дымящейся древесины и закопченных кирпичей. Его длинные ноги печально уткнулись в лужу мутной воды, оставшуюся после работы пожарных. Он обгорел до черноты; один из присутствующих наклонился и дрожащим пальцем дотронулся до блестящей проволоки, опоясывающей шею покойника. Прикосновение к еще теплой мертвецкой плоти вызвало неприятную дрожь от кончиков пальцев до запястья. А оттуда – еще выше, чуть ли не до самого локтя.
– Его задушили! – воскликнул один из соседей. – Когда пламя добралось до него, он уже был мертв! Но где же Питер и Мэри? Не могли же их тела напрочь сгореть!..
– Страннее случая в этих краях не припомню, – произнес шериф Симпсон, выходя из сарая, где хранились рабочие инструменты.
– Там что-нибудь нашлось? – спросил комиссар Уилсон. Он стоял на высокой влажной траве и задумчиво смотрел на запад, мимо черных руин злополучного дома.
– Лягушки, – ответил шериф.
– Лягушки?
– Да. Два десятка. Все они задушены медной проволокой. Точно так, как был задушен Огелторп. Только проволока на шее Огелторпа была сделана из меди – примерно в десять раз прочнее.
– А что насчет лягушек?
– Они все там, в сарае. Мертвые, задушенные. Но что самое странное – они лежат рядом с большим клубком медной проволоки того же типа, каким задушили Огелторпа.
Комиссар покачал головой.
– Неужели Мэри убила его и, забрав сына, подалась в бега?
– Не думаю. Она всегда была смиренной женщиной. Такая злом на зло не ответит. А паренек ее вообще невинный дурачок, он и муху не обидит…
– Да, туманный у нас тут случай.
– Не то слово, – согласился шериф. – Один из соседей видел, как горел дом… сказал, что из дверей высыпала целая орава еще до того, как пожарные прибыли. Это были, как он выразился, «вроде как люди, но не совсем», и при них было два каких-то спеленатых куля, один побольше, другой поменьше. Ну, мужик сразу оговорился: было темно, может, он чего-то перепутал… якобы головы у тех «людей» чудны́е какие-то были, а один и вовсе такой косматый, заросший, что от одного вида воротит. Напоминает бабушкины сказки, да?
– Что-то вроде того. – Комиссар недовольно кивнул.
– Вот поди ж ты! Сосед еще добавил, что тот последний, косматый, нес факел – им-то дом и сожгли!..
Перевод с английского Григория Шокина
Генри Сен-Клер Уайтхед
Епископальный священник и автор рассказов ужасов – сочетание, которое даже в наши привычные ко всему времена кажется несколько экстравагантным. Но именно священником и был Генри Сен-Клер Уайтхед (1882–1932); священником, притом – сочинителем ужасов (хоть и мягких, интеллигентных, хочется сказать – клерикальных; представленный в авторском разделе «Табернакль» и вовсе зверь редкий – христианский вирд, что-то сродни быличке). Будущий архидьякон Виргинских островов окончил Гарвард в 1904 году, в одном классе с самим Франклином Рузвельтом; в молодости вел активную светскую жизнь в первое десятилетие XX века, играя в футбол в университете и редактируя демократическую газету «Реформа» в Порт-Честере, штат Нью-Йорк. На богословскую стезю свернул в 1912 году – и ей остался верен до конца жизни. Живя на острове Санта-Крус, он изучал фольклор карибского региона, что заметно по темам многих его рассказов о сверхъестественном, публиковавшихся в журналах того времени (и, само собой, в Weird Tales; Роберт Барлоу уверенно причислял Уайтхеда к «ветеранам» издания). Вдохновлялся писатель-священник и такими мастерами, как уже известные нам по этой книге Эдвард Лукас Уайт и Уильям Хоуп Ходжсон; для цикла своих рассказов он придумал сквозного персонажа – энтузиаста непознанного Джеральда Каневина, героя в том числе и соавторского с Лавкрафтом рассказа «Западня». Да, кстати: Лавкрафт был близким другом Уайтхеда, навещал его в резиденции в Данидине, проведя там несколько недель, в 1931 году – и, согласно письмам, даже читал детям в приходской школе свой рассказ «Кошки Ултара» вслух (юные слушатели были в восторге). О самом же Генри Сен-Клере Лавкрафт писал: «…нисколько не похож на типичного священнослужителя: носит спортивную куртку, может дозволить себе крепкое словцо – настоящий мужчина… и ему совершенно чужды фанатизм и чопорность любого рода». Увы, яркий деятель прожил всего-то пятьдесят лет: подвело сердце. Лавкрафт, написавший почтительный некролог Уайтхеда для читателей Weird Tales, ненадолго пережил своего товарища.
Губы
Корабль работорговцев «Сол Тавернер» под командованием капитана Люка Мартина, следовавший из Картахены, встал на якорь в гавани Сент-Томас, столице Датской Вест-Индии. С мартиниканской шхуны, стоявшей рядом, спустили шлюпку: старпом направился к капитану порта попросить о смене места стоянки. «Сол Тавернер» был в пятидесяти ярдах позади, когда Мартин крикнул сошедшему на берег офицеру:
– Скажи своим, наверху, что мы поменяемся местами! Что на тебе? Бренди? Я облегчу тебя на шесть ящиков!
Помощник с баркентины, мулат с французских островов, кивнул ему через плечо, что-то чиркнул в записной книжке, но шаг не замедлил. Все-таки мало приятного в том, чтобы стоять в полузакрытой гавани прямо с подветренной стороны от работорговца. Старпом очень спешил, несмотря на заказ на бренди.
– Так и сделаем, капитан, – сухо бросил он.
Мартин сошел на берег, когда старпом со шхуны исчез из поля зрения, свернув за угол в направлении портовых властей. Он хмуро посмотрел ему вслед, недовольно бормоча:
– Еще важничает, пес! Тут, на островах, говорят по-английски, а французские манеры оставь при себе! Твой отец, небось, из таких же торгашей черным товаром – и вряд ли он бы со мной держался так же высокомерно!..
Дойдя до угла, за который завернул старпом, Мартин на мгновение снова взглянул ему вслед, затем повернул в другую сторону и направился в гору. Дела вели его в портовую крепость. Здесь, в колонии, срочно требовались рабочие на поля. На соседнем острове Сент-Джон только что подавили кровавое восстание: войска Мартиники, французы и испанцы дружно расправились с огромным количеством мятежных рабов; дело было в 1833 году.
Люк Мартин без проблем получил разрешение на выгрузку своего товара и, будучи истинным янки, никогда не тратящим времени зря, сразу же распорядился готовить рабов к обмыванию. К полудню палуба «Сола Тавернера» кишела закованными в цепи неграми.
Сбившись в кучу, жмурясь от палящего июльского солнца восемнадцатого градуса северной широты, темная человеческая масса терла себя чем могла: какие-то мыльные отходы, не иначе. Дальше в дело пошли жесткие щетки, а после – обливание водой из ведер. Местные вольные негры спустили свои лодки и на них окружили корабль, чтобы полюбоваться зрелищем. Третий помощник бранился на них с борта, стараясь не давать им приблизиться. К семи вечера помывка завершилась, и еще до заката несколько охраняемых вооруженными датскими жандармами лихтеров выстроились в один ряд, чтобы высадить сто семнадцать чернокожих на берег. Большинству из них была уготована судьба пополнить ряды рабочих на Сент-Янских плантациях, на другой стороне острова Сент-Томас. Высадку рабов начали с наступлением темноты, при свете фонарей, и все задействованные в этом процессе смотрели в оба: никто из негров не должен был прыгнуть за борт и улизнуть.
Счетовод покупателя пересчитывал рабов в момент их схода с корабля на лихтер, а когда каждая баржа заполнялась, вольные черные отвозили товар к пристани. Они тяжело гребли по трое огромными веслами. Каждая тупоносая лодка двигалась вперед с трудом, будучи нагруженной до предела.
В последней партии стояла женщина, очень высокая и худая. К груди она прижимала новорожденного ребенка, черного как уголь. Она держась немного в стороне от остальных, у леерного ограждения носовой палубы «Сола Тавернера», что-то напевая своему младенцу. Разгневанный Люк Мартин изо всех сил ударил ее кожаным кнутом, оставив на стройных бедрах кровоточащие раны.
Женщина даже не вздрогнула. Она только повернула голову и тихонько пробормотала несколько слов на эбо. Капитан крикнул в ответ парочку ругательств и толкнул ее в самую гущу негров, для острастки еще раз стеганув кнутом.
Мартин успокоился и направился в сторону кормы. Но когда он проходил мимо этой женщины, она вдруг ловко положила голову ему на плечо, быстро прошептала пару слов ему прямо на ухо – как будто тех же самых, что и раньше, – и с силой укусила за шею. Мартин яростно взвыл, ощутив адскую боль, и попытался ударить женщину кнутом. Однако та, не выпуская из рук младенца, тут же исчезла в толпе обступивших ее негров. Дюжина чернокожих встала между ней и Мартином, а тот, вместо того чтобы отыскать обидчицу, не прекращая громко ругаться, побежал в свою каюту за обеззараживающим средством. Ему стало жутко от мыслей о том, что может случиться, если срочно не обработать отвратительную рану прямо под левым ухом, где чернокожая сомкнула свои белоснежные крепкие, блестящие почище лезвий зубы, прокусив мышцу между плечом и челюстью.