То, что мистер Палгрейв «немножко жид», вовсе не означало в данном контексте, что он обладал какими-либо чертами, присущими, как легко мог догадаться любой слушатель, единоверцам Моисея и Авраама. Эта фраза имела гораздо более глубокое и не столь важное значение. Существенный упор в ней шел на слово «немножко»: оно, если выражаться без утайки, ставило под вопрос законность рождения мистера Палгрейва. Видимо, по консулу так проехались за то, что в своей статье он язвительно высмеял отсутствие у островитян института брака и назвал их «бастардоводами с круговой порукой над приплодом». Что ж, островные негры и впрямь браков не заключали: у них такой обычай не сложился. Когда власть над Сент-Томасом забрали датчане, они не стали принуждать своих новых квиритов к чему-то, что было им непривычно. Так по какому праву этот чужеземец, этот толстый букра с двойным подбородком, позволяет себе странные издевки? Что ему так досаждает? Может, так он просто отвлекает внимание общественности от того, что и сам – такой же бастард без роду-племени, хоть и во фраке?..
Но все эти мимолетные выпады против консульского самолюбия казались сущими безвредными шлепками в сравнении с вердиктом: «с Трапезунда он приплыл – и туда же он отчалит». Это было даже не наставление, не повеление в духе «британец, возвращайся-ка домой». Нет, это звучало как констатация факта, пусть даже еще не свершившегося.
Именно этот мотивчик насвистывал Ла Туш Пенн, скромно удаляясь по ослепительно-белой дороге под палящим солнцем. Мистер Палгрейв сердито смотрел вслед сгорбленной фигуре; смотрел с непреклонным выражением на красивом румяном лице, покуда фигура та внезапно не скрылась за неожиданным поворотом на полпути вниз по склону. Затем он взобрался на подножку своего ландо и устроился на нагретой солнцем кожаной подушке, накрыв колени льняной салфеткой от пыли. Был вторник, вторая половина дня, и позже, в пять часов, мистер Палгрейв намеревался нанести визит в Дом правительства. Губернатор Арендруп принимал в тот день (единственный приемный день месяца) после обеда, строго по распорядку. До назначенного консулу времени оставалось полтора часа, и этот долгий промежуток Палгрейв собирался потратить на служебные визиты.
Клод, державшийся очень прямо, осторожно спустился с холма, свернул за крутой угол, куда завернул Ла Туш Пенн, и оттуда окольным путем съехал по небольшому склону, ведущему к главной магистрали вдоль берега моря. Здесь он повернул налево, миновал махину Гранд-отеля, проехал между ней и парком Эмансипации, снова повернул налево, и вскоре маленькие жилистые лошадки, запряженные в карету, уже взбирались на один из самых крутых холмов Шарлотты-Амалии. Они осторожно обходили крутые повороты, охраняемые зарослями кактусов, и наконец взобрались на самый верх Правительственного холма. Клод остановился перед входом в резиденцию, расположенную на вершине еще более высокого взгорья.
Мистер Палгрейв поднялся по ступенькам на террасу, отделанную камнем и цементом, и вручил бесстрастному чернокожему дворецкому визитную карточку миссис Тальбот. Взяв его трость и шляпу, слуга повел его по лестнице в гостиную означенной персоны. Когда же генеральный консул поднимался вслед за своим угольно-черным провожатым, он услышал легкое постукивание, как будто кто-то барабанил пальцами по крышке кухонной сковороды. Постукивание повторялось: ом-бом, ом-бом, ом-бом-бом, – снова и снова, монотонно. Этот ритм сопровождался пением писклявого, почти детского голоска: вероятно, развлекалась одна из темнокожих служанок в какой-нибудь отдаленной части большого дома. Мелодия была той же, какую насвистывал Ла Туш Пенн, сходя с холма. Мистер Палгрейв мысленно воспроизвел слова:
Вильям Палгрейв – полурыл
И немножко жид – бывает;
С Трапезунда он приплыл,
И туда же он отчалит!
Подобные вещи сводили с ума. Такое нельзя допускать! Здесь, в доме миссис Тальбот! Когда консул вошел в гостиную, его красивое лицо алело, как брюква. Ему потребовалось несколько минут, чтобы принять свой обычный учтивый вид.
Кое-что из сказанного миссис Тальбот, впрочем, тоже вызвало у него раздражение:
– Я, конечно, не могу сказать, откуда у меня эта идея, мистер Палгрейв, но каким-то образом мне пришло в голову, что вы не останетесь с нами; что вы собирались вернуться; в Армению, не так ли?
– Не имею таких намерений, уверяю вас. – Мистер Палгрейв вытер лицо носовым платком.
– О, ведь май на острове безумно жаркий… вам, голубчик, с вашим добрым сложением так вреден зной! Я слышала, купание в Черном море – райская услада для…
Стоит ли говорить, что мистер Палгрейв не выдержал положенных двадцати минут, выделенных под сей визит вежливости? Спускаясь по широкой лестнице, он снова услышал постукивание, но теперь слова, сопровождавшие его, были приглушены. Он поймал себя на том, что сам напевает ее про себя, под аккомпанемент грохота этой проклятой сковороды:
С Трапезунда он приплыл,
и туда же он отчалит.
Абсурд! Вот еще! Пофантазируйте еще, бастарды безродные. Предложить такое – ему!
Консул сошел по ступенькам на дорогу – воплощение самодовольного достоинства. Мимо прошла крошечная босоногая чернокожая девочка. На ее курчавой головке, покрытой платком, покачивалась вместо головного убора пустая жестянка из-под керосина. Девочка, вертя в пальцах увядший цветок бугенвиллеи, тихо напевала – просто негромкое, немелодичное бормотание, едва слышное за раздухарившимся в середине дня ветром. Но мистер Палгрейв, чье восприятие в этот день обострилось до крайности, уловил и мотив, и текст.
Указания относительно следующего места назначения были отданы черному Клоду весьма свирепым голосом.
Ровно в пять мистер Палгрейв поднялся по ступеням Дома правительства. По обе стороны от входа ему отдали честь двое датских жандармов в строгих мундирах времен Фридриха Великого. Он записал свое имя и звание в книге посетителей, отдал шляпу и трость другому жандарму, отдавшему честь, и поднялся по внутренней лестнице в большую гостиную наверху.
Здесь все общество Сент-Томаса ежемесячно собиралось на губернаторский прием, и из-за тех, кто пришел вовремя, гостиная была наполовину забита. Губернаторский оркестр, расположившийся в восточном конце железной галереи, протянутой вдоль фасада, заиграл мелодию. Офицеры, чиновники, духовенство, городская знать, другие консулы-резиденты и леди из всех стран-конфидентов торжественно проходили перед губернатором, одевшимся сегодня в чопорный черный сюртук, брюки с идеальными стрелками и безупречно-белые лайковые перчатки.
Мистер Палгрейв, все еще раздраженный дневными впечатлениями, поприветствовал представителя Его Датского Величества с чопорностью, ничуть не уступавшей чопорности самого губернатора, и прошел внутрь. Дамы, сидевшие по обе стороны огромного стола красного дерева в столовой, пили кофе и чай. По краям столешницы возвышались большие серебряные подносы с тостами из белого и черного хлеба: с сыром, вареньем, мясным фаршем, печеночной пастой. В буфете негры-слуги в ливреях резво разливали ром «Санта-Крус», произведенный в колонии, французский бренди, привезенный с Мартиники, датское пиво в маленьких бутылочках, подаваемое в бокалах с мелкими кусочками льда.
От одной из групп, насчитывавшей где-то восемь человек, отделилась дородная фигура – то был достопочтенный капитан Мак-Миллан – и направилась в сторону мистера Палгрейва. Капитан, управляющий поместьем Грейт-Фаунтин, приехавший сюда на целый день по каким-то делам в имении своих родственников-сахарозаготовителей, семьи Коминс, был совсем недавно произведен в кавалерийские корнеты – с подачи ветерана Ватерлоо, одного из офицеров Веллингтона[79]. Пожилой джентльмен пригласил мистера Палгрейва на бутылку карлсбургского пива, и двое британцев, угостившись этим освежающим напитком, расположились поболтать. Сидя в креслах, эти двое производили заметное впечатление: оба – крупные румяные мужчины, пожилой капитан был одет, как подобает торжественному случаю, в алый военный мундир старинного кроя. За большими открытыми французскими окнами в перерывах между выступлениями на галерее было слышно, как играет оркестр. За исключением дирижера, датчанина Эразма Петерсена, все музыканты были неграми. Вот альтист перелистнул ноты на пюпитре; флейтист взял протяжную ноту, проверяя, хорошо ли настроен инструмент; гобоист деликатно, почти случайно, пробежал черными пальцами по серебряным кнопкам; знакомый квикстеп-мотивчик зазвенел в воздухе: «Трам-пам, ла-ла – полурыл!..»
Мистер Палгрейв заерзал в кресле. Затем он вспомнил, что может сделать вид, будто не заметил этой намеренной подначки. Лицо его в очередной раз залила краска, но он смог усидеть спокойно. Но собраться с мыслями ему было трудно, и, пригласив капитана на ужин тем же вечером, он извинился и откланялся, сославшись на неотложные дела.
Клод, в кои-то веки проявивший внимание, заметил его появление внизу, выпрыгнул из коляски и поднялся по ступенькам, где два жандарма, похожие на деревянных солдатиков, приветствовали его хозяина.
– Домой! – желчно бросил консул, усаживаясь в экипаж.
В тот вечер за ужином мистер Палгрейв поделился горем со своим соотечественником-британцем, человеком честным, с хорошей репутацией в обществе. Лицо консула стало уж совсем багровым – от досады и выпитой за ужином бутылки хорошего бургундского.
Капитан легкомысленно отнесся к раздражению товарища.
– Дружище, дружище! – увещевал он. – Это вы еще не привыкли к местному колориту. Есть у здешних народный стихоплет – Черный Куаши. Совершенно малахольный малый, но на язык остер, что ни сочинит – то пойдет в народ. Так вот он и обо мне песню сложил! Все, кто трудятся на моих полях, уже много лет поют ее. Звучит как-то так: