«Вот Мак-Миллан следит за мной с веранды, а мог бы последить за луною в Нидерландах…»
– Вас хотя бы не просят так явно убраться восвояси! Не бросают оскорбления в лицо! – парировал горько мистер Палгрейв. Предложение вернуться в Трапезунд явно задело его за живое.
В тот вечер, когда он ложился спать, у него на уме был сплошь Трапезунд, и нет ничего странного в том, что во сне он вернулся туда, где провел два плодотворных года, прежде чем его перебросили в Шарлотту-Амалию. Каким-то образом в том сне все его отождествили с мудрецом Фирдуси, великим героем армянской легенды, – тем самым Фирдуси, что бросил вызов персидскому шаху и отказался покориться приказу императора.
Впрочем, отождествление было бы неполным, если бы мистер Палгрейв во сне не угодил в тюрьму, в кандалы. Его, как и легендарного Фирдуси, снова и снова вызывали пред очи суда – и всегда отказывали в освобождении, всегда отправляли назад в камеру, где становилось все более неуютно… В пустой темнице Палгрейв-Фирдуси просидел несколько дней кряду на земляном полу, отказываясь уступать. Однажды серым утром вошел надзиратель, ведя за собой слепого, пускающего слюни негра. Новый пленник уселся на полу напротив него. Долгое время Палгрейв-Фирдуси терпел это неприятное общество. Негр был не только слеп, но и нем: кто-то отрезал бедняге язык. Он просиживал напротив соседа по камере день за днем и ночь за ночью, скрестив ноги, на твердом полу.
Наконец Палгрейв-Фирдуси не выдержал. Он воззвал к тюремщику, требуя аудиенции. Его отвели в тронный зал, и решимость его мигом улетучилась; его охватило единственное непреодолимое желание – согласиться: да-да, он подпишет любой наговор на себя, только избавьте его от общества кошмарного юродивого сокамерника, восседавшего с разинутой пустой пастью и издающего нечленораздельные звуки. В отчаяннейшей мольбе невольник чести даже рухнул ничком перед троном и стал лобзать его основание…
Мистер Палгрейв проснулся, дрожа, в своей огромной кровати из красного дерева. Карибская луна светила сквозь незадернутые шторы в просторную спальню, расположенную высоко на склонах холмов Шарлотты-Амалии. Через открытые окна зловеще доносился – было три часа ночи – едва уловимый мелодичный припев, выводимый надтреснутым голосом какого-то старика: «с Трапезунда он приплыл, и туда же он отчалит».
Мистер Палгрейв застонал, перевернулся на другой бок, впечатав ухо в подушку, и попытался снова заснуть. Но у него ничего не вышло. Эта мелодия – эта дьявольская, эта проклятая мелодия! – снова звучала в голове, безудержно, под ритмичный стук сердца. Он застонал и нетерпеливо заворочался с боку на бок. Неужели никогда не наступит утро?
На рассвете мистер Палгрейв поднялся с неубранной постели и без особого энтузиазма принял ванну. Его лицо, как он убедился, глядя на себя в маленькое зеркальце и сжимая в руке бритву марки «Венсдей Уэйд & Батчер», посерело и осунулось. С его обычно румяных щек сошли последние кровинки. Слуги в этот час еще не пришли. Утренний чай не был готов.
Незадолго до семи, полностью одетый, мистер Палгрейв спустился по лестнице в свой кабинет внизу. Он сел за свой аккуратно прибранный письменный стол, прислушиваясь к шарканью босых ног, ступавших ранним утром по земляной дорожке на склоне холма перед его прекрасным домом; к отрывистым, серьезным фразам негров на креольском наречии; к редкому хохоту туземцев, рассказывавших о своих утренних делах. Важно выпрямившись, чернокожие несли подносы, фрукты, большие бидоны с питьевой водой. На головах у них были повязаны платки.
Мистер Палгрейв машинально потянулся за письменными принадлежностями, обмакнул перо в чернильницу и начал писать. Он писал и писал, тщательно подбирая слова, краем сознания прислушиваясь к песне, доносившейся с проезжей части. Он обнаружил, что отбивает ритм ногой по выскобленному сосновому паркету под своим столом: ом-бом-бом; ом-бом-бом.
Он закончил свое письмо, аккуратно подписал его, промокнул бумагу и сложил вдвое, затем услышал, как щелкнул замок на кухонной двери. Консул встал, прошел в столовую и заговорил через внутреннюю кухонную дверь с Мелиссой, своей кухаркой, пришедшей вот только что:
– Будь добра, завари мне чаю, да побыстрее.
– Конечно, сэр. – У Мелиссы был послушный, монотонный, степенный голос дородной старухи – каковой, собственно, она и была. Ее тяжелые шаркающие шаги удалились куда-то в сторону бочек с сушеным листовым чаем, стоящих в кладовке за кухней.
Мистер Палгрейв задумчиво взошел по лестнице к себе в спальню. Там он стал точить бритву, которой пользовался по средам – их у него было семь штук в наборе, по одной на каждый день, – прежде чем до него дошло: он ведь уже побрился! Он убрал бритву в футляр. Да что это с ним такое? Он пытливо уставился в зеркальце для бритья, задумчиво провел ухоженной рукой по гладким щекам, покачал головой своему отражению – и вышел в холл верхнего этажа. Снова спустился по лестнице, снова вошел в свой кабинет…
Что за дела?
Мистер Палгрейв нахмурился, беря со стола письмо, законченное десять минут назад, и внимательно его изучил. Оно, несомненно, было писано его собственным почерком. Чернила едва успели высохнуть. Он положил листок на прежнее место на столе и начал медленно расхаживать по комнате, прислушиваясь к медленным шагам Мелиссы по кухне, к возне других слуг, явившихся в дом, – все они отрывисто здоровались с пожилой кухаркой.
Удивляясь самому себе и странному полузабытью, охватившему его, консул опустился в просторное рабочее кресло, взял письмо и перечитал его еще раз – с растущим от слова к слову изумлением. Когда он отложил его, мысли, как ни странно, обратились к Трапезунду.
Мистер Палгрейв, хоть убей, не мог припомнить, чтобы писал такое письмо.
Он все еще сидел, тупо уставившись в никуда, нахмурив брови, когда вошел Клод и объявил, что в столовой готовят чай. «Чаем» на континентальном языке Сент-Томаса, по сути, называли завтрак; а то, что называлось «завтраком», подавали в час дня. Кухарка в то утро приготовила много всего, но ни яичница с беконом, ни даже шотландский джем не вывели консула из странной задумчивости.
После «чая» он снова сидел за своим столом в одиночестве до десяти часов, когда в его уединение вторглись два моряка с британского судна, стоявшего в гавани, по рабочим консульским вопросам. Мистер Палгрейв уделил посетителям самое пристальное внимание, давал какие-то советы. Час спустя он вышел вместе с ними из здания, поднялся на холм и целый час бродил по крутым улочкам, избороздившим его склон.
Вернулся он почти к полудню – и сразу же поднялся наверх, чтобы привести себя в порядок после прогулки. На улице ему было нестерпимо жарко под лучами майского полуденного солнца, заливавшего пыльные мостовые.
Когда полчаса спустя мистер Палгрейв вошел в свой кабинет, то снова увидел письмо. Теперь оно было вложено в официальный конверт. Адрес тоже был написан его собственным почерком – такой сложно перепутать! – и должным образом проштемпелеван для отправки. И снова у консула не было ни малейшего воспоминания о том, как он это сделал. Он схватил письмо, намереваясь разорвать его сначала вдоль, потом еще раз поперек и выбросить обрывки в корзину. Вместо этого он сел, держа его в руках, на удивление спокойный, в каком-то апатичном состоянии, лишенном всяческих дум. В конце концов он убрал конверт в карман пальто, и сразу после этого его позвали в столовую на «завтрак», назначенный на час дня.
Когда он проснулся после полуденной сиесты, было около четырех. Письмо первым делом пришло консулу на ум. Он встал и, прежде чем принять ванну, осмотрел карман пиджака. Письма в кармане не оказалось. Он решил поискать его на столе позже.
Через полчаса, свежий после ванны, мистер Палгрейв спустился по лестнице и направился прямиком в свой кабинет. С мыслями о конверте он, слегка нахмурившись, подошел к безукоризненно прибранному письменному столу – и озадаченно прикусил губу.
Там письма тоже не было.
Приход новых посетителей вызвал консула в гостиную. Он больше не вспоминал о письме до самого обеда. Все попытки найти его и если не порвать, то хотя бы убедиться наверняка в его реальности, потерпели крах. Так прошел день, за ним – еще один, еще и еще… дни слагали недели, и мистер Палгрейв почти забыл о злополучном конверте. Время от времени тот всплывал в памяти как смутный, полузабытый источник подспудного раздражения. Дела у мистера Палгрейва вроде как пошли в гору в последнее время, так как песенка и ее разномастный аккомпанемент: барабанная дробь, свист, почти беззвучное мурлыканье, всеохватывающее недовольство, вызываемое ею, – все это, казалось, выпало из поля зрения консула и из его сознания за компанию. Наконец-то он почувствовал себя здесь как дома! Все обращались с ним безупречно и вежливо. Атмосфера тихой враждебности, пропитавшая его окружение, исчезла, полностью рассеялась. Очарование города начало привлекать этого искушенного путешественника по земным просторам. И вот однажды утром среди писем, доставленных королевским почтовым пароходом «Гиперион» в гавань накануне вечером, ему попалось официальное послание от вышестоящего лондонского начальства.
Мистер Палгрейв открыл его раньше всех остальных писем, что было вполне естественно.
Заместитель госсекретаря написал, что удовлетворяет его настоятельную просьбу об отправке обратно в Трапезунд. Ему было предложено незамедлительно прибыть в любой удобный средиземноморский порт и оттуда проследовать прямо в столицу Армении. На данный момент консульская служба согласна с тем, чтобы он находился там. Также в тексте письма содержались предложения, касающиеся различных направлений проводимой в тех краях политики.
Консул перечитал всю кипу листов тонкой, словно луковичная шелуха, бумаги, после чего сложил письмо, кинул его на стол и сел, тупо уставившись на чернильницу. Он не хотел возвращаться в Трапезунд. Почему бы не остаться здесь? Но… у него не было выбора. Он осторожно пораскинул мозгами. Вспомнил свою странную апатию в то время, когда письмо, написанное им будто бы бессознательно, куда-то запропастилось. Он