Под восторженные возгласы жены Тони соты были брошены в вынесенные из дома и выстроенные в ряд кастрюльки для молока. Их скопилось огромное количество, и дно посуды покрылось липким медом.
– И как все это добро умещается, – снова и снова повторяла жена Тони, – в таких-то маленьких ульях? Вот не подумаешь даже, что в них может столько скопиться, правда же?
Бодинский подошел к последнему улью с двумя оставшимися поддонами для молока и начал снимать крышку. Супруги Дворжак увидели, как он заглянул внутрь. Затем отчего-то замер, присмотрелся повнимательнее… затем – отступил назад, воздел руки пораженно, пал на колени подле деревянного ящика и несколько раз размашисто перекрестился.
Удивленная чета приблизилась, и жена Тони пробормотала:
– Что с ним такое? Он что, спятил, что ли? Эй, Тони, в этом улье, похоже, творится что-то ужасно странное, раз Стэн так себя ведет!
В улье действительно было что-то странное, хотя меда в нем было очень мало. Они не осмелились прикоснуться к нему, и после того, как Станислас немного пришел в себя и дрожащими руками водворил крышку на место, они втроем, в чем тогда были – жена Тони даже не сняла фартук, – направились в дом священника, за отцом Григорьевым.
Священник пошел с ними довольно неохотно. Станислас топал на полквартала позади остальных троих. Он забежал в ризницу, чтобы взять ризу священника, епитрахиль и еще кое-что; последнюю добычу он от греха подальше спрятал в карман, чтоб не звенела. Он надеялся, что отец Григорьев не оглянется и не увидит, что он несет. Суеверный он человек был, этот Станислас, иначе, возможно, не задержался бы в послушниках после того, как ему исполнилось девятнадцать. Он тоже был родом из-под Каунаса, как и Казмир Строд. В раннем детстве, там, на родине, ему доводилось слышать всякие странные истории.
Он вошел в калитку Тони Дворжака намного позже остальных, крадучись. Все стояли, глядя на улей, когда Станислас появился из-за угла дома. Он обошел их, опустился на колени перед священником, схватил и поцеловал его руку. Он протянул изумленному отцу Григорьеву епитрахиль, и священник машинально надел ее, пробормотав:
– Но зачем?.. Что все это значит?
Станислас встал, помог пастору оправить белую рясу и подошел к улью. Он вновь опустился на колени и, повернувшись к остальным, властным жестом приказал им последовать его примеру. Они подчинились, все трое, усевшись в нескольких футах позади Станисласа. Риза священника неловко обмела при этом землю.
Бодинский, перекрестившись, протянул руки в улей. Осторожно, то и дело смахивая с лица пот, он вытащил блестящую желтую конструкцию из свежего воска, повернулся, все еще стоя на коленях, и вложил находку в руки священнику. Это была маленькая церковь, сделанная из воска пчелами, чьи мертвые от сернистых испарений тельца теперь усеивали окуренный улей. Затем Станислас достал из левого кармана колокольчик и, склонив голову к земле, позвонил в него, дабы оповестить всех, кто мог находиться в пределах слышимости, что они должны пасть ниц перед Святым Чудом.
Перевод с английского Григория Шокина
Роберт Хейворд Барлоу
Роберт Хейворд Барлоу родился 18 мая 1918 года в Делаване, штат Иллинойс. Писатель и ученый, он наиболее известен своей тесной дружбой с Лавкрафтом и значимым вкладом в американскую археологию. Барлоу познакомился с Лавкрафтом в 1931 году, когда ему было всего тринадцать лет, на ниве общей любви к писательству и всему жуткому. Со временем Барлоу и сам стал плодовитым писателем, опубликовав множество коротких фантастических и фэнтези-рассказов и стихотворений в различных периодических изданиях того времени. Он сотрудничал с Лавкрафтом в написании историй «Пока моря не высохнут до дна», «Ночной океан», «Сокровищница зверя-чародея» – они, как правило, включаются в сборники, подписанные одним лишь именем Лавкрафта, но вклад Барлоу в эти работы, как показывают исследования его творчества, был определяющим. Рассказы, приведенные в этом разделе книги, ни разу не переводились на русский язык и принадлежат перу исключительно Барлоу – и позволяют судить о нем как о писателе самобытном, с ярко выраженным собственным стилем и оригинальными идеями; писателе не столько строго-лавкрафтовского толка, сколько weird-визионере, близком к таким современным прозаическим техникам, как slipstream и ассоциативное письмо. Барлоу были чужды острые сюжеты; в первую очередь он ценил образный язык, что роднит его со многими ныне признанными мастерами магического реализма.
Помимо своей писательской деятельности, Барлоу, как уже упомянуто, был видным специалистом по мексиканской культуре и археологии. Он провел несколько лет в Мексике, где изучал древние руины цивилизации майя и ее язык, написал несколько определяющих научных статей на эту тему. К сожалению, жизнь Барлоу оборвалась очень рано: он покончил с собой в 1951 году, так и не став полноправным душеприказчиком Лавкрафта (именно Барлоу, а не Августа Дерлетта, тот видел внушающим доверие хранителем своего творческого наследия). Вопреки его безвременной кончине, вклад Барлоу в мир сверхъестественной фантастики продолжают помнить и чтить поклонники жанра по сей день.
Зов
Татра-ма у тьезта. Татра-ма у тьезта…
Так воспринимал я этот таинственный зов ниоткуда.
Я остановился в сердце самого заброшенного района города. Окруженный угрюмыми, темными аллеями, я приметил мелкие лавчонки, где продавались весьма необычные товары. На неухоженную, изрытую колеями улицу падали отсветы от окон домов, и люди, стараясь держаться друг друга, спешили мимо меня, борясь с резким, пронизывающим ветром. Звуки окружали меня со всех сторон, когда вдруг зазвучал странный, непознаваемый голос:
Татра-ма у тьезта.
Узрев свое искаженное отражение на стекле витрины, я замер на месте, неспособный видеть дальше стекла. Лицо казалось плоским и растянутым, а брови – насупленными, как будто я силился скрыть некое внутреннее беспокойство. После недавней болезни состояние мое явно не улучшилось, и собственный образ нагнал на меня страху. Я старался изо всех сил сосредоточиться, но мысли оставались хаотичными, отрывистыми. Внезапно я ускорил шаг, как будто пытаясь оторваться от земли. Чужеродные слова неотступно звучали в моих ушах:
…тра-ма у тьезта. Татра-ма…
Под пеленой затяжной болезни я чувствовал себя немощным и рассогласованным, и мне, возможно, стоило оставаться дома, в своем уединенном мире. Но одиночество тянуло наружу, в час, когда сумерки медленно поглощали окружающее пространство. Упорный таинственный призыв, вовсе не казавшийся мне делом случая, продолжал манить, будто бы загадочный мираж, внушая при этом подспудное беспокойство. Откуда же исходил он – до того монотонный, заунывный? И что значили эти слова – если, конечно, был резон искать их смысл? Я не мог найти ответов на эти бесконечные вопросы и не понимал, почему этот зов так будоражил меня своей льстивой привлекательностью.
Оказавшись в темном, неосвещенном уголке близлежащих улиц, я припал к стене и закрыл глаза, надеясь, что звуки отступят. Теперь это был уже не просто настойчивый шепот – нет, звуки выродились в уникальное, странное многоголосье, навевающее фантастические образы. В один момент мне даже показалось, что я разглядел листву и ветви, медленно колышущиеся на фоне неба странного, неземного оттенка. Эти безумные мысли следовало остановить… но почему же мой разум так затуманен? Татра-ма у тьезта…
Я оказался в полной темноте, блуждая по мрачному уголку города без единой торговой лавки. Не получалось ничего разглядеть в этих потемках – но вроде бы где-то впереди, на противоположной стороне улицы, блестел тротуар. Окружающая обстановка казалась мне на редкость враждебной и неприветливой. Когда я неуклюже шаркал в темноте, моя нога вдруг задела что-то мягкое, чуть пружинящее. Воображение мгновенно нарисовало картину какого-то мелкого черного существа – оно дрожало и скреблось в темноте, прежде чем резко отпрянуть в сторону… Было очевидно: снова дает о себе знать моя загадочная болезнь. Она озадачивала не одного меня – ровно так же случай ставил в тупик и врачей. Они не могли определить природу заболевания: оно не напоминало эпилепсию или что-то в этом роде, хотя внешние симптомы могли предполагать и такое. Мои давние проблемы со зрением, принимавшие новые необычные формы, добавляли случаю сложности. Особенно тревожило то, что я мог остаться один, без поддержки, в моменты обострения. Несмотря на то что во время хирургического вмешательства в мою черепную коробку доктора ничего необычного не выявили, приступы, на удивление всех, прекратились. Видимо, хирурги, не осознавая того, умудрились устранить причину моего патологического состояния.
Зрение перед операцией медленно ухудшалось: казалось, будто я гляжу на мир сквозь несовершенное, зернистое стекло янтарного цвета, создающее сбивающие с толку фантомы, искажения реальности. Дело усугубляло мое постоянное головокружение, сопровождаемое глубокими эхоподобными отголосками в ушах. Их дрожащий, крошащийся звук казался чем-то внутренним, но, вопреки отсутствию зримого источника, доносился отчетливее иных голосов внешнего мира.
Страх сделался моим верным спутником, когда я узнал о случаях помешательства в роду; теперь симптомы болезни виделись мне даже там, где их быть не могло. Ужас перед безумием укреплялся и возрастал по мере того, как прогрессировала болезнь. Конечно же, я до одури боялся возможного обострения; анализировал каждый, даже мнимый признак… Но несмотря на то что выздоровление заняло много времени, решение пройти операцию – к нему я подошел с отчаянной надеждой – в конечном итоге принесло пользу.
Мое физическое состояние значительно улучшилось после длительной реабилитации, и мне даже показалось, что зрение стало острее, чем когда-либо. Однако вечером того же дня я столкнулся с новым проявлением симптомов хвори, прежде донимавшей зрительными и слуховыми галлюцинациями. Возможно, мое созн