Вихрь неведомых звуков ворвался в сознание подобно мелодии загадочной симфонии, сотрясая мою реальность до основания. Деревья шептали свои тайны, колеблясь в безумном танце, как в предвестии надвигающегося шторма. Тишина на фоне этой безумной музыки лишь усиливала чувство нереальности и загадочности происходящего. Невозможно было поверить, что эти шумы имеют земное происхождение. Листья вдруг начали срываться с ветвей и крутиться в вихре под напором атакующих аккордов – если слово «аккорды» имеет здесь смысл, – как если бы неведомая сила взяла их под свое крыло. Свет в небе стал ярче, словно некое демоническое божество заповедало всем лунам космоса светить поверх этой земли. Думаю, лишь разноголосица и дисгармония, вековечно наполняющие дворец Азатота, могут посоревноваться с тем, что давило сейчас на мой слух. Обуянный ужасом, я намеревался преклонить колени перед силой этих звуков, требовательной и величавой, но все-таки мужественно стоял прямо, неподвижно, водя широко раскрытыми глазами по этой простершейся передо мной таинственной поляне, отмечая игру жутких теней в этом месте.
Тем временем зов – татра-ма у тьезта, татра-ма у тьезта – не смолкал у меня в голове. Монотонная последовательность слогов окончательно измотала мой несчастный оцепеневший ум. Я не мог постичь их содержание, но понимал: у них есть весьма конкретное значение, это не пустые звуки. Язык происходил не отсюда; он не походил на иностранный и в принципе на человеческий – скорее на какое-то гнусное троллиное наречие. Чем больше мне хочется узнать смысл зова, тем сильнее, в пику моему любопытству, разгорается глупая радость от собственного неведения, навеянная воспоминаниями о сумрачной ночи. Ведь стоило мне увидеть это…
Там, посреди поляны, колыхалось совершенно непредставимое чудовище: полагаю, такие демоны не искушали даже благочестивого Святого Антония[85]. Это была безмерно древняя и агрессивная тварь, чуждая нашему миру, пришедшая из каких-то по-стигийски непроглядных и, подозреваю, милосердно удаленных от нас звездных глубин. Если ночной кошмар или чистая дьявольщина могли бы обрести плоть – она была бы подобна этой. Будто угодив в капкан исключительно дурной грезы, я застыл как вкопанный – с плотной печатью безгласности на устах.
Мне никогда не удастся понять, почему именно я был выбран из всех жителей города этим демоническим существом для его таинственных целей. Иногда мне кажется, что разум этого существа, возможно, имел какие-то сходства с моим собственным, и благодаря некому побратимству наши узоры мозговой активности накладывались один на другой. Однако я говорю об этом безо всякой уверенности, и догадки здесь тщетны. Факт оставался фактом: когда оно позвало, откликнулся я.
Не смею гадать, откуда это прибыло, – но вид у него был определенно древний, ведь только в суровой первобытной среде способна развиться столь несоизмеримо причудливая и исконно кошмарная, монструозная форма жизни. Она была намного старше Стоунхенджа и, возможно, проявляла себя еще при предках строителей египетских пирамид. Она, может статься, была гораздо древнее любых человеческих представлений и верований.
Не зверь, пусть даже и наделенное отчасти животными чертами, и не совсем растение – какой-то потусторонний, невозможный гибрид первого и второго, это существо светилось тускло, как призрак или биолюминесцентный гриб. Но я – хвала небесам! – не разглядел его во всех подробностях, тем самым спася рассудок от сильных потрясений.
Существо либо лежало на залитой лунным светом поляне, либо пребывало в согбенной позе – но точно не стояло прямо. Из его тела во все стороны выпростались темные придатки, по нему растекались светящиеся пятна разнообразных оттенков. Глядя на него первые минуты, я не вполне понимал его форму – но подсознание уже заранее ополчилось против зрелища и того, что оно сулило. Думаю, оно казалось таким страшным в том числе и из-за того, что у него совсем не было глаз: пустой, оплывший лик, обращенный ко мне, не давал прочесть ни злорадства, ни гнева, и все же прямо-таки лучился угрозой. Опять же, эти тошнотворные фунгиальные щупальца противоречили известным на Земле нормам развития форм жизни – их вид напрямую оскорблял уклад матери-Природы; понятное дело, почему возмущал он и мой взгляд!
Внезапно перед моим испуганным взором возникла вторая жизнеформа, и тут я был охвачен новым кошмаром, смешанным с поистине неописуемыми чувствами. Тот момент заставил меня понять, что впереди, перед чудовищем, стояла еще и человеческая фигура. Окружающий свет был настолько тусклым, что я едва мог различить контуры, но я уловил, что наблюдаю силуэт пожилого человека, спешащего через поляну. Понимание пришло ко мне, когда тварь вдруг ослабила свою хватку надо мной: перед моими глазами развернулась напряженная схватка. Зловещая энергия монстра поглощалась его усилиями в состязании с непримиримым, как и он, противником.
Вокруг меня жуткие переплетения лесных ветвей тряслись и выгибались, создавая атмосферу кошмара и безумия под странный ритм музыки, не поддающийся объяснению, – зова. Следя за молчаливой дуэлью между странным незнакомцем и древним существом, я понимал, что их вражда имеет корни в самых глубинах вселенной. Воплощение зла и хаоса, стремящееся продиктовать свою злобную волю нашему миру, встречало здесь анонимный самопожертвенный отпор.
Меня неожиданно осенило: я понял истинную цель этого отвратительного существа. Казалось, я всю жизнь знал об этой чуждой твари, и мой разум, недавно освободившийся от его власти, разделил ее темные мысли и воспоминания. Мне стало ясно, что это за зловещий космический демон и как он оказался на нашей планете, в гнусной ночной чаще. Я осознал, какие испытания ему пришлось пройти – и почему он воззвал к помощи обитателя нашего мира, рассылая сигнал в надежде, что кто-то услышит, пытаясь понять окружающее и побороть его инертность. Мне было известно его предназначение, хотя мои воспоминания столь расплывчаты, что ускользают от меня, как только я их прорабатываю, – но его целью, насколько могу судить, было создание в нашем мире места для себя, некоего гнезда, откуда смердящая зараза Юггота смогла бы распространиться на наш мир…
О великий бог! Он мог бы даже преуспеть – не сбеги я тогда! Даже сейчас, уже по прошествии времени, не сомневаюсь я в его психической мощи. Я успел увидеть, как тот решительный и крепкий старик с седой бородой на мгновение поколебался, будто уступая в сверхъестественной схватке; я осознавал, что его сопротивление не будет длиться долго. Но потом я бежал, ощутив свободу от зова, – бежал, покуда разлагающийся монстр со звезд озарял мне дорогу к городу сполохами, такими же яркими, как поганые фосфоресцирующие грибы…
Думаю, я смог бы найти дорогу в ту чащу еще раз – это не составит мне особого труда, – но я до дрожи, до помрачения в глазах боюсь того, что могу найти там… или же не найти.
Перевод с английского Григория Шокина
Эксперимент
Снаружи это было скромное кирпичное новое здание – возможно, даже небольшое, учитывая масштабы города; с аккуратной латунной табличкой на двери, где значилось: «Маркус Эдвардс, доктор медицинских наук». Те, кто посещал этого специалиста, всегда удивлялись его нетрадиционным методам лечения, быстро снискавшим ему славу смутьяна и экспериментатора. Медицинские школы единодушно отвергали его, несмотря на то что иные его наработки превзошли по качеству и полноте результаты, достигнутые эскулапами за последние четыре столетия. В конечном итоге он стал известен в эзотерических кругах – как независимый исследователь редких болезней и малоизученных психических процессов; как медик, предпочитающий, как ни странно, основывать прогнозы и диагнозы на древних рунах и диких магических практиках, а не на строгих показаниях медицинской техники.
Если бы кто-то вошел сюда, то сразу бы понял, что, хотя комната была большой, в ней отсутствовали ненужные украшательства и мебель. Вдоль белых стен выстроились витрины из аккуратно отполированного стекла и довольно-таки разномастные книжные стеллажи. Переплеты выстроенных там томов были старыми – под стать Ватиканской библиотеке, а не утлому кабинету частного знахаря; оттиски названий на латыни повергли бы многих искушенных знатоков в благоговейный трепет. Ни одного основополагающего труда по анатомии и физиологи не сыскать было тут – сплошь самые диковинные и фантастические трактаты о колдовстве и некромантии, перемежающиеся работами по гипнозу и смежным темам. Эта, казалось бы, разнородная коллекция была тщательно отсортирована и строгим образом промаркирована. К иным томам, судя по потертостям в нижней части корешка, очень часто обращались.
Стеклянные витрины тоже полнились вещами, далекими от привычной врачевальной параферналии. Несколько экзотических хирургических инструментов вполне мог выделить опытный взгляд – но куда проще было наткнуться на совершенно неуместное, какое-нибудь донельзя диковинное приспособление для изгнания злых духов или глиняный цилиндр с любопытными гравюрами невероятной древности.
Центром и сердцем этого странного приемного покоя выступал плоский стол, похожий на те, что используются в операционных. Сейчас на столе лежал пациент, он же – в одном лице – подопытный: Эдвин Косвелл, молодой мужчина, студент, получивший стипендию независимых СМИ за свою достойную работу. Он знал Эдвардса уже давно, их пути прежде часто пересекались. Крайне специфический интерес, разделяемый обоюдно, заставил этих двоих объединить усилия.
Стоя у «операционного стола», доктор Маркус Эдвардс, высокий бородатый мужчина, занимался приготовлением смеси химикатов. Каждую готовую порцию он аккуратно ставил в раскаленный тигель, будто перенесенный сюда прямиком из лаборатории средневекового алхимика-златокузнеца. Он работал в тишине; свет косо падал на странный шлем на голове Косвелла. Тот лежал неподвижно, возможно думая в этот момент об эксперименте – кульминации всех их исследований.