Отойдя от тигля, Эдвардс заговорил. Его голос звучал гортанно.
– Вы полностью готовы?
Мужчина на операционном столе кивнул.
– Да.
– Тогда закройте глаза и расслабьтесь.
Он так и сделал. Дым от тигля стабильным потоком наполнял воздух.
– Опустошите свой разум. Не думайте ни о чем. Вы спите… спите… спите.
Вопреки всем приготовлениям, разум Косвелла взбунтовался. Его мысли продолжали настаивать на своем, протестовать, бороться с волей доктора. Эдвардс покрылся испариной и устало провел рукой по лбу. Затем он наклонился вперед и снова сосредоточился на своих гипнотических усилиях.
Тело Косвелла вдруг обмякло. Еще мгновение Эдвардс постоял рядом с ним, слегка покачиваясь от огромного умственного усилия. Затем он спросил:
– Вы слышите меня?
– Да, доктор, я вас слышу, – последовал тихий ответ.
– Вы не спите?
– …Нет, – ответил Косвелл после недолгого замешательства.
Дым от тигля принимал фантастические формы, хотя воздух был неподвижен.
– Но вы в сознании?
Ответа не последовало. Эдвардс повторил вопрос.
– Я осознаю только то, что вы можете повелевать мной, – выдал наконец Косвелл.
Эдвардс улыбнулся.
– Да, давайте условимся вот на чем: вы спите, но чутко. Вы слушаете меня, но ваше эго без остатка покинуло это тело. Все, что вам нужно, – поддерживать устойчивую связь со мной. Это понятно?
– Да, доктор.
Долгое время в лице пациента на столе не было заметно никаких изменений. Затем постепенно с него сползли все краски. Эдвардс наклонился и с удовлетворением наблюдал за слабым дыханием Косвелла. Сердце подопытного билось медленно и спокойно. Шлем на его голове, испещренный диодами, стал мигать как-то иначе с того момента, как упомянутое Эдвардсом «эго» Косвелла покинуло свое узилище. Свет индикаторов, поначалу тусклый и холодный, вдруг засиял, превратившись в капли живого пульсирующего золота.
– Вы вышли из своего тела, Косвелл?
С губ подопытного сошло какое-то невнятное бормотание.
– Говорите разборчиво! – резко повелел Эдвардс. Его лицо лучилось напряжением.
– Да!
– Теперь вы в сознании?
– Да.
Дым повис над ними густым дурманящим облаком.
– Где вы сейчас находитесь?
– В сером, кружащемся ничто.
– На что это похоже? Опишите.
– Я один. Вселенную наполняет громкий жужжащий звук… Я могу видеть все свое прошлое и будущее. А также прошлое и будущее всего мироздания.
– Есть ли какая-нибудь… логическая причина… в вашем абсурдном положении? – с любопытством спросил доктор.
– Да, она есть. В далеком будущем. Здесь тускло… но что-то излучает свет.
– Попытайтесь проникнуть в ее суть. В суть этого далекого будущего.
– Я не могу.
– Что же вам мешает?
– Я не знаю. Кажется, я замираю в какой-то точке… удаленной от вас на целые эоны.
– Вы говорили, что можете заглянуть в прошлое.
– Да. Я вижу прошлое очень ясно.
– Что там?
– Водоворот аляповатого пламени… Это огромное солнце, от него отделилась Земля.
– А что до этого?
– Я не вижу. Не понимаю. Какая-то черная пустота.
– Обратите взгляд поближе к нашему времени.
– Мне кажется, я иду по улице, вымощенной истертыми камнями. Я в традиционном одеянии… нет, образ меняется. Я в джунглях невероятной красоты… Мой облик еще не стал человеческим. – Косвелл запнулся. – Раб-христианин при Нероне… жрец-друид в древней Бретани. Происходит какая-то церемония. Я не должен описывать ее. Эти сцены постоянно меняются, теперь – быстрее. Монах в мрачной келье… африканский дикарь… стены серого цвета – серые каменные стены феодального замка!
Последние слова были произнесены подопытным в особенно напряженном тоне. На какое-то время он замолк, хотя его руки судорожно сжимались и разжимались.
Эдвардс нахмурился, забарабанил по столу пальцами.
– Быстрее! Говорите! Что вы видите?
Косвелл молчал. Эдвардс снова приказал ему, и тогда с его губ сошел неразборчивый звук. Затем, с явным усилием, он выговорил несколько слов на незнакомом Эдвардсу языке. Потом – снова замолчал, хотя его губы шевелились.
И вот голос вернулся к нему:
– …ров. Многие одеты так же, как и я, и все вооружены арбалетами. Доспехи есть не у всех. Мы на крепостном валу, и с башни мне виден дальний лес. Сейчас весна, и верхушки ветвей колышутся, как от дуновения ветерка. Мы с тревогой ожидаем нападения. Человек, принесший нам эту весть нынче утром, лежит внизу – может, он уже умер. Лучше бы ему умереть. Битва с врагами-людьми – забава, если вспомнить, что теперь нам всем предстоит противостоять настоящим чудовищам, паргулам. Какие же мерзкие создания! Будто медузы, имитирующие человека; грубая пародия на законы природы. Их конечности представляют собой нечто ужасное, извивающееся. Нас тут много, но я боюсь…Солнце еще высоко. Я бы хотел, чтобы мы сразились до наступления темноты, ибо я не смогу биться столь же храбро в ночи, как при свете…
Доктор перебил подопытного:
– Какой сейчас год? В какой вы стране? – нетерпеливо спросил он.
– Давным-давно, а может быть, и… нет, я не знаю. Возможно, это будущее, Армагеддон человечества. Страна неблагополучна. Я…
Лицо Косвелла исказилось, и его естественный голос с трудом прорвался сквозь безжизненную монотонность:
– Разбудите меня, Эдвардс! Ради бога, разбудите меня!
Затем отстраненная, равнодушно-монотонная манера вернулась. Но Эдвардс принялся честно тормошить своего друга. Он затушил тигель, сильно встряхнул Косвелла несколько раз, суетливыми движениями отрегулировал маленький верньер на боку шлема, но мертвый и лишенный интонации голос неумолимо продолжал:
– Теперь мы видим их совершенно отчетливо. Я боюсь, смертельно боюсь. Они такие, как мы и ожидали, но никто из нас не может побороть тошноту. Они кишмя кишат на равнине перед лесом. Если бы только мы могли убежать! Но куда? Когда весь мир захвачен? Как же все бесполезно. Здесь последний форпост нашего вида, и мы беззащитны. Неужели наша раса должна быть уничтожена? Если бы наши предки уничтожили самого первого из них! Или если бы у нас были старые инструменты уничтожения… но они пришли в упадок, как и вся раса. Слышен отдаленный шум. Бурлящая стена приближается. Солнце низко; оно багровое. Их тысячи – и теперь они куда ближе. Как мы и опасались, наши стрелы почти не вредят им. Наши люди убивают друг друга… это суровые акты милосердия. Они минуют ров! Заполняют его своими телами, в то время как другие ползут по ним. Они взбираются на стены!..
Вмиг лишившись способности говорить, Косвелл исторг один-единственный вопль – полный муки и невыносимого отчаяния. Затем он затих, и все индикаторы на металлическом шлеме быстро потускнели – от золотистого света к еле различимому белому.
Все его лицо покрылось странными пятнами, и дикий ужас намертво въелся в него.
Перевод с английского Григория Шокина
Собиратели кореньев
Красное солнце почти скрылось за сумятицей темных деревьев, и вокруг всех нас сгустилась ночь. Именно тогда я впервые заметил, что моя мать испытывала смутный страх перед древним затерянным местом, через которое нам предстояло пройти. Я не возражал против вида разрушенных зданий: по правде говоря, слухи о городе-трупе привлекли мой юный слух. Видите ли, я всего несколько раз сопровождал ее на охоту за кореньями и никогда раньше не ходил по дороге, вьющейся прямо через город. Клубни хорошо росли в глиняных пещерах за этими развалинами, и, чтобы никто другой не мог их найти, моя мать всегда выбирала время, когда могла остаться незамеченной, – то есть незадолго до прихода темноты, когда всякое племя обычно занималось приготовлением пищи.
Вокруг нас раскинулись некогда возделанные поля. На них с незапамятных времен сохранились разрозненные ростки фасоли и гороха, но, поскольку человек не ухаживал за ними и не боролся с сорняками, лишь немногие растения приносили что-либо съедобное. Орда бледных цветов о пяти лепестках, оттенком напоминающих летний вечер, покрыла целые лиги неиспользуемой земли и кустилась на разбитом шоссе. Мы знали, что эти земли вокруг нас, эти древние, залитые солнцем поля, когда-то были великими и процветающими, но в давно забытые времена произошло что-то неладное. Мы – дети старой расы, но сейчас никого не волнуют старые вещи и мир воспоминаний. Говорят, от них нет пользы, потому что они никак не могут помочь нам добыть пищу. Только двое или трое из нас интересуются прошлым. Возможно, это к счастью, потому что те, кто так делает, наполовину равнодушны к окружающей их жизни.
Последний отблеск неба расстелил золотую мантию над полями, когда мы подошли к лесу из черных елей, намекавших на близость первых руин. Их листва заслонила последние лучи солнца, и на какое-то время мы, затаив дыхание, окунулись в преждевременную ночь. Я пробирался между кустами, следуя за матерью, и вскоре угасающий дневной свет снова ободряюще заискрился на летней зелени.
Когда мы скрылись за деревьями, я взглянул на маленькую фигурку рядом со мной и почувствовал острую боль от полузабытых историй о нашем древнем величии: когда-то мы строили города, подобные тому, что погиб задолго до нас, и не боялись бурь и зверей… Но затем взгляд на самые отдаленные руины изменил ход моих мыслей, и удивление скрыло от меня осознание того, как мы были хрупки, одиноки и тривиальны в этаком окружении, навевавшем память о пропащих днях.
Позабыты были и наше скромное поручение, и дорожная пыль. Перед нами лежала рухнувшая башня, почти достроенная, опоясанная тонкими колоннами, напомнившими нам пальцы, сомкнутые вокруг нее. Основание этого кирпичного шпиля находилось рядом с нами и небольшой рощицей, но то, что осталось от самого верхнего яруса, было наполовину погребено под землей, очень далеко. Здание было построено прочно и рухнуло, как печная труба, – нетронутое, за исключением тех мест, где несколько вековых сосен, ужасно тощих и измученных, нашли опору для корней в цельном твердокаменном фасаде.