После того как я потерял его из виду на десять лет, однажды он написал мне. В письме говорилось, что он стал куратором собрания древних реликвий Центральной Америки в художественной галерее Нелькина. В последующие годы я видел его много раз – и отметил, что он более не подвержен былой нестабильности, а целиком сосредоточен на новой работе. Из его обширных знаний по вопросу примитивных хирургических практик некоторые для меня представляли особый интерес; и пару раз Хейвуд интересовался моим мнением о ножах и скальпелях, выкопанных снаряженными Нелькиным полевыми экспедициями. Но, клянусь, на тот момент в окружении этого человека я не усмотрел ни единого дурного намека на судьбу, впоследствии постигшую его.
В начале марта прошлого года Робертс позвонил мне для консультации. Ему ответила медсестра, через мгновение передавшая мне трубку. Меня сразу же поразила интонация его речи: по-видимому, он даже не осознал, что мисс Джиллиан Филлипс уже не на проводе, ибо тянул до сих пор странную, бессвязную полумольбу:
– …он должен меня выслушать. Боже! Вы, наверное, не понимаете, насколько это дело важное. Если он мне не поможет, я пропал. Быстрее! Видели бы вы то, что вижу я… ох, у меня сейчас сама жизнь на кон поставлена. Прошу, можно…
– Хейвуд! – воскликнул я, пораженный его взволнованным разглагольствованием. – Что стряслось, дружище? Я тебя не понимаю.
Но резкий щелчок известил меня о том, что он повесил трубку. Я пытался перезвонить ему, но ответа не добился.
– Кто это был? – поинтересовалась Джиллиан. – Такой чудно́й.
Я рассеянно ответил ей, и медсестра на мгновение задумалась.
– Он говорил что-то про яд, инфекцию… наверное, будет лучше подготовиться – на случай, если он заявится к нам. – Она прошла к небольшому шкафчику с полками из листов стекла и стала в нем копаться.
Следующие минут двадцать у меня ушли на то, чтобы выяснить, как еще я могу наладить связь с Хейвудом. В его офисе и в галерее Нелькина я ответа не получил – даже те люди, что снизошли до ответа мне, ничего полезного не сказали. Пришлось вернуться к повседневным заботам – а потом, как и предсказала Джиллиан, Хейвуд явился сам.
Он резко открыл дверь и встал перед нами, рассеянно водя глазами туда-сюда. На лице у него был написан сильнейший испуг. Клянусь, тогда он выглядел совсем как обреченный на смерть человек, над которым уже зависла гробовая крышка. Мы с мисс Филлипс молчали: его взгляд в должной степени зачаровал нас. Что греха таить, страх – штука заразительная, а тут речь шла не просто о страхе, а о крайней степени ужаса. Без оглядки на выражение лица, его поза могла показаться расслабленной, спокойной – но я понимал, насколько обманчиво такое впечатление: если это и затишье, то только перед бурей. А хуже всего было то, что перед нами стоял человек напуганный, но… точно в здравом уме. Он закрыл дверь и опустился на стул рядом со мной.
– Я знаю, что особо ничего не объяснил… – начал он. – Наверное, вы тут подумали, что я сошел с ума. Боже. Как же я напуган. Выслушайте меня, пожалуйста. Я в опасности, поверьте мне. Это своего рода яд, и он действует быстро. Я не могу сказать вам, что это такое. Боюсь, о таком мир еще не слышал. Он из тропиков… очень странный. Боже, я даже не наблюдаю симптомов – пока что. Когда смогу – будет уже слишком поздно. – Он протянул левую руку через стол, и я осторожно осмотрел ее. Перстень на пальце Хейвуда ловил свет от потолочных ламп, бросая блики прямо мне в глаза. На коже не наблюдалось ни следа чего-то опасного: ни покраснения, ни ороговения, ни утраты пигментации, ни единой даже царапины.
– Ее нужно ампутировать, – припечатал Робертс. Дикость его просьбы ошеломила меня.
– Хейвуд, дружище, не дури. Если речь о яде, всегда есть противоядия. Я тебя сейчас не прошу успокоиться – знаю, как глупо все эти увещевания звучат при форс-мажорах, – но и ты таких безумств не говори! Кто тебя ужалил? Змея?
Он покачал головой.
– Я знал, что ты начнешь возражать. Ты просто понятия не имеешь, на что это похоже. Нет, это была не змея. Это что-то… что-то древнее, – добавил он, чуть понизив голос. – Что-то, о чем люди напрасно успели забыть. И…
– Древнее? Это как-то связано с твоей работой, выходит? Расскажи поподробнее.
– Некогда! У меня времени в обрез! – вдруг громко вскричал он, но тут же взял себя в руки. – Ладно. Ладно, я расскажу. Хотя бы часть того, что произошло, – чтобы ты понял-таки, почему ампутация необходима. – После мгновенного колебания он продолжил: – Думаю, тебе известно, что в галерею поступает много оружия с раскопок в Гватемале. Паркер прислал нам несколько фантастических находок… я не знаю, смыслит ли он что-то в них. Газеты много писали об открытии новых гробниц майя. В общем, последний ящик с этих раскопок Паркер выслал нам в августе, пароходом. Бо́льшая часть была найдена в гробницах Древнего царства, датируемых двухсотым или трехсотым годом до нашей эры. Великая удача. Там были даже маленькие кусочки ткани, обернутые вокруг бронзовых ножей. Так вот, один такой нож… я, знаешь ли, всегда осторожен с такими вещами – индейцы ведь известные мастера сильных ядов, – но первым делом я изучил ткань. Только сегодня утром я взялся за нож – хотел его очистить. Когда я вытащил его из шкафа, он упал на пол. Так уж вышло, черт побери, что он слегка оцарапал мне руку… пустяковая царапина, но я взволновался, спустился за йодом. Так вот, когда я выходил из кабинета, то оставил нож на столе. Запер за собой дверь. – Он сделал паузу.
– Так ты хочешь, чтобы я оттяпал тебе руку, потому что ты поцарапал ее тем древним лезвием? Думаешь, на него две тысячи лет назад нанесли смертельный яд? – Я понадеялся пристыдить Хейвуда, отвлечь от навязчивой странной идеи. Но он продолжил:
– У нас в галерее живет огромный белый кот по кличке Арки. Он ходит по всем залам этаким барином. Видимо, я не заметил, как он прошмыгнул в ту лабораторию… в общем, я его там запер. Как вернулся, вижу: он сидит на моем столе и облизывает лезвие того ножа. Он поднял морду, когда я вошел, потерся о мою руку… но, когда я взял нож, Арки потянулся следом и протяжно, недовольно мяукнул – будто я у него лакомство какое-то отобрал. Затем он спрыгнул на пол и спрятался под шкафом. Я пытался уговорить его выйти, но он занял там глухую оборону. Ну, я решил, что, если на лезвии что-то и было, тут уже ничего не попишешь: надо смотреть на реакцию. Примерно через час я услышал, как Арки ворочается под шкафом – будто выбраться хочет… а потом бедолага-кот завыл. Завыл очень странно, но кошки, если подумать, в принципе издают странные звуки, когда им больно… Я как увидел, что с ним происходит, так задумался, хватит ли йода на мой порез… и через несколько минут Арки вылез из-под шкафа полумертвый. Он прямо на глазах у меня издыхал. Тогда я понял, что мне грозит опасность. Что бы ни было на ноже, оно все еще имело силу. И я порезался. И тут я позвонил тебе. – Хейвуд снова взял паузу, странно глядя на меня, и добавил: – Прошу, сделай то, о чем я тебя прошу.
– Нет, мне нужно сначала разобраться, – осадил его я.
Хейвуд взялся бурно протестовать, поняв, что не убедил меня.
– Ладно! – признался он, странно бледнея. Его пыл угас, оставив лишь отблеск на его пылающих щеках. – Ладно, допустим, я кое-что недоговариваю. Но я не могу сказать тебе больше – для твоего же блага, поверь. Говоря о необходимости ампутации, я тебе не лгу. Черт возьми, просто отрежь мне эту треклятую руку!
Я посмотрел на Джиллиан, задаваясь вопросом, что побудило моего друга настаивать на акте, в высшей степени неразумном. Медсестра взялась говорить за меня:
– Вы не можете просить его об этом, если рука совершенно здорова! Поймите, если речь идет о каком-то отравлении, вас смогут вылечить. Давайте я вызову…
Робертс вдруг резко подался вперед и взвыл:
– О господи! Поторопитесь! Я не могу больше терять время. Отрежьте ее!
– Дружище, ты хочешь похоронить мое доброе имя, – пробормотал я.
– Так что, – просипел археолог, – моих слов недостаточно? Нужна веская причина? Ну что ж, сейчас будет одна… – Прежде чем я угадал намерения Робертса, он вытащил револьвер из-под полы пальто. Мисс Филлипс издала сдавленный крик.
– До угроз дело дошло, значит? – возмутился я. – У меня нет анестезии. Инструмент не подготовлен…
– К черту анестезию, – бросил Хейвуд. – Режь, я все стерплю.
Затем он уткнул запястье в вороненый ствол и спустил курок.
После операции я его не видел. Покуда мне не попалась та рукопись, живописующая его муки, я думал, что и не увижу больше Хейвуда никогда, и слышать о нем не захочу. Но теперь во мне зародились сомнения. Может, то, о чем он просил, и впрямь было необходимо – не знаю. Дело в том, что ложь, изложенная им в самом начале, только сильнее заставляет меня поверить ему. Но доказательств так мало! Урна майя снова выставлена на обозрение, но из нее ничего нельзя извлечь. Что касается кота по кличке Арки – мне сказали, что он пропал несколько дней назад. Смотрители галереи перестали его искать, и, скорее всего, миска с кормом до сих пор полна… то есть в том, что написал Робертс, наличествует хотя бы доля правды. Мне, конечно, очень хотелось бы верить, что в его случае роковую роль сыграло некое фатальное заблуждение – что все, написанное им, родилось исключительно из ужасно достоверной галлюцинации. Но все-таки он стрелял сам в себя!..
Даже если бо́льшая часть моей истории покажется ложью, иначе мне ее не изложить. Я взялся писать данное свидетельство, ибо ныне достиг последнего звена в мучительной цепи нечестивых и ужасных событий. То, что я собираюсь здесь рассказать, неизбежно покажется большей ложью, чем та, какую я выложил у тебя в кабинете. Что ж, письмо хотя бы поможет облегчить мне душу.
Как ты прекрасно знаешь, я питаю особый интерес к керамике Центральной Америки доиспанского периода. Большая часть наших экспонатов – из экспедиций, финансируемых галереей напрямую, но кое-что приходит и от европейских коллег. Может, ты и удивишься, но этому есть простое объяснение. За минувшее столетие были безответственно раскопаны многочисленные месторождения в регионе Древнего царства, артефакты оттуда изымались без надлежащей записи об их происхождении или обстоятельствах находки – а это, замечу, критичный момент для археологии. Что-то попало в музеи, как и планировалось, но все еще множество ценностей валяется, выставленное за гроши, по пыльным антикварным лавкам или намертво оседает у скопидомов-коллекционеров. Мне, в общем, нередко встречаются любопытные керамические вещицы – иной раз жутко интересно узнать их историю, даже грустно становится от того, какой объем ценной для нашей науки информации теряется из-за вот такого вот халатного разбазаривания истории. Так вот, в конце февраля в галерею передали неожиданно щедрый подарок – неповрежденную расписную урну высотой около семи дюймов, оформленную в манере, аналогичной стилю предметов южноамериканской культуры наска. Однако цвет и размеры, казалось, больше связывали ее с традициями майя, и я без какой-либо реальной уверенности решил, что это так, сделав пометку в каталожной карточке: «Происхождение неизвестно». Роспись изображала мужчину благородного вида, в шлеме с плюмажем, скрывавшего лицо за сплетенными пальцами рук. Урна принадлежала ранее еврею-торговцу из Гамбурга, бежавшему от преследований нацистов, – ему пришлось продать часть своей коллекции, дабы профинансировать побег из страны. Хоть и хрупкая, реликвия, похоже, транспортировалась без особых мер предосторожности; удача состояла уже в том, что в дороге она сохранила вид и могла быть сразу, без реставрации, размещена в отдельной витрине в Третьей секции галереи.