У урны имелась крышка из обожженной глины, прежним хозяином не открывавшаяся ни разу. Что бы под ней ни скрывалось, тяжелым оно не было. Крышку опломбировали, но мне ничто не мешало вскрыть пломбу и потом нанести ее снова; однако я мешкал, ибо в таких подделках силен не был. Конечно, самый простой способ удовлетворить любопытство в таком случае – сделать рентгеновский снимок; но я был загружен и, как следствие, времени на такие манипуляции не имел.
В одном из подвальных помещений галереи я поставил себе кушетку – еще много лет назад. На ней я ночевал, думаю, примерно столько же раз, сколько и дома. Случалось, что я неделями задерживался в здании, если того требовала работа. Итак, после десяти суток трудов праведных я, чувствуя себя слишком уставшим, чтобы плестись домой, остался на ночь в подвале. Я взялся писать рапорт для совета директоров – дело шло со скрипом, так что управился я с ним только к двум часам ночи, после чего провалился в тревожный сон. Когда я пробудился вскорости после рассвета, то почувствовал себя даже более уставшим, чем до отдохновения; казалось, я занимался чем-то в бессознательном состоянии… может, бродил по галерее, как лунатик… да вот только вспомнить, случилось ли такое взаправду, у уставшего мозга не выходило. Так или иначе, открыв глаза в мрачно обставленной комнате, я почувствовал, будто что-то от меня ускользнуло; лишь смутные отголоски сна сохранили образ какого-то тревожного действия, чью природу я не мог уразуметь и осознать.
Часы показывали девять – значит, галерею скоро откроют для посещений. Я побрился, привел одежду в порядок и быстро поднялся к себе в кабинет, намереваясь взять бумажник и сходить позавтракать. Но пока я возился с замко́м, по выложенному плиткой полу гулко простучали шаги – и появился охранник Уильямс. Его юное худощавое лицо прямо-таки лучилось обреченностью.
– Сэр, у нас инцидент, – сообщил он жалобно. – Не соизволите пройти посмотреть…
– Что такое? Что-то пропало? – вскричал я, позабыв про ключи и бросившись вслед за Уильямсом. – Вы что, отлучались с поста?
– Никак нет, сэр! Но эта новая урна… Она не исчезла – просто кто-то вскрыл витрину, снял с нее крышку и разбил вдребезги!
Быстрого взгляда хватило мне, чтобы понять: крышка урны рассыпалась на такие мелкие осколки, что едва ли здесь чем-то смог бы помочь и опытный реставратор. Неужто загадочный вор, проникший сюда, выронил ее в спешке? Ну, судя по последствиям, – скорее уж с силой, в ярости, хватил о пол! Подняв глаза к самой урне, я невольно остолбенел: из нее вилось растение. Упругий стебель с усиками выпростался из земли, наполнявшей до краев сосуд, вполне здоровый с виду. Стоило мне прикоснуться к нему, как я, изумившись еще больше, обнаружил, что он плотный и живой, куда более живой, чем по его виду можно заключить. От моего касания несколько крупных зрелых ягод оторвались и бодро запрыгали по полу.
Я не особо силен в ботанике, так что опознать тогда загадочное растение у меня не вышло. Не понимал я и того, зачем его хранили запечатанным с такой явной тщательностью – и как оно умудрилось пережить подобное заточение. Мои мысли тогда главным образом занимала предпринятая неизвестным вором попытка ограбления; скорее машинально, чем с умыслом, я собрал ягоды с пола и ссыпал их в карман, решив изучить попозже.
Как только мы завернули глиняные осколки крышки в вату и отправили их наверх в мастерскую, я позвонил в полицию, но они ничего не смогли установить. Сторож видел только меня в здании; сигнализация нигде не сработала. Отпечатки пальцев с витрины сняли и сравнили с дактилоскопическими данными персонала – но нашли только мои собственные отметки и «пальчики» Уильямса. Детективы удалились со значительной помпезностью, а я вышел наконец позавтракать, убитый горем. В тот момент я подумал, что скорее потерял бы зуб, чем редкую урну майя.
В ресторане я достал ягоды и разложил их перед собой. Цветом они напомнили мне мелкие бразильские орехи – каждая не больше ногтя большого пальца; кожура отличалась сильным глянцевитым блеском. Расковыряв одну из них, я добрался до семян, а вот с ними сладить уже не смог – до того твердыми, чрезвычайно жесткими они оказались. Я задался вопросом, дадут ли они здоровые всходы после вызревания в глиняном саркофаге. Не раз археологам удавалось своими усилиями взрастить пшеничные зерна из туземных гробниц – и, хотя идея показалась мне экстравагантной, я решил попытать счастья и посадить пару-тройку семечек.
Я поместил их в чашку, наполненную почвой, и поставил под яркую лампу дневного света, установленную в моем подвальном закутке. За ними я не следил до следующего дня – и, боясь насмешек и упреков в абсурдности, ни с кем не стал обсуждать задумку. Почву я достаточно хорошо увлажнил, но стабильным поливом не озаботился, и, обеспокоенный той попыткой ограбления, совершенно забыл о них. Бо́льшую часть следующей недели я спал у себя дома.
В понедельник я снова спустился в подвал и, вспомнив о чашке, пошел в комнату с намерением убедиться, что ничего у меня не вышло. Но стоило мне открыть дверь, как на глаза сразу же попались две тонкие коричневатые спирали – каждая фута четыре высотой, – протянувшиеся к цокольному окну. Я не был готов к столь резкому росту – собственно, ни на какой рост я вообще не рассчитывал. Одному богу известно, что это были за растения и почему сохранились их семена: очевидно, не одну сотню лет назад тот стебель должен был зачахнуть, если крышку и впрямь не вскрывали!
Они росли богохульно быстро, питаясь тем, чем не питается ни одно другое растение. Ни земля, ни вода, ни падаль не способствовали его нездоровому прорастанию – одно лишь стекло. Три четверти оконного стекла исчезло, точно расплавленное, как если бы к нему поднесли факел; и в открывшемся проеме эти голодные побеги вибрировали, как маленькие змеиные головки. В окно врывался порывами ледяной мартовский ветер – и казалось, что они жадно вдыхают его.
Я уничтожил побеги. Какой-то глубинный инстинкт побудил меня сделать это. Если уж они могли плавить стекло, чего еще ждать?.. Лучше будет, если никто ничего не узнает о странных плодах, полученных в результате моего эксперимента. Я переложил чашку на лопату и поставил ее в инсинераторную установку, где наблюдал, как странная поросль опадает и рассыпается, прогорая до пепла. Побеги отвратительно воняли, когда я закрывал металлическую дверь, довольный их уничтожением: по запаху можно было подумать, что я сунул в горнило уже не первый день разлагающийся труп. Но стоило этим реликтам исчезнуть, как моя оторопь и испуг на грани суеверного сменились облегчением.
Однако запах к тому моменту, как я вернулся в комнату приладить к дыре в окне лист картона, не выветрился – так что я решил позволить сквозняку еще какое-то время погулять по помещению. Я заметил, что по краям проем в стекле покрыт какой-то едкой слизью; не очень-то хотелось мне к ней прикасаться! Вспомнив о стебле, торчащем из урны наверху, я тут же пошел к витрине, чтобы и его отправить в инсинератор. Мне хотелось убедиться, что от растения ничего не останется. Я провернул эту экзекуцию, движимый каким-то не до конца обмозгованным, полуавтоматическим инстинктом самосохранения – как если бы мне дорогу перегородила змея; конечно, я огрел бы ее ближайшей палкой, покуда клыки твари не обагрила моя кровь! В такие моменты едва ли отдаешь себе отчет в действиях – просто осознаешь опасность, прикидываешь риск, прогнозируешь, что может произойти.
Когда я к ночи вновь спустился в комнатку в подвале, неприятный запах исчез. Очень осторожно я заделал окно, поражаясь, как в первый раз, повреждениям, нанесенным парой тонких стеблей, стараясь не прикасаться к все еще липкому на краях дыры стеклу. Было уже слишком поздно, когда я лег и приготовился ко сну. Я чувствовал, как комната становится все более и более туманной и, наконец, неясной – как нечто, отражающееся в темных водах и исчезающее перед вторжением странного мира снов.
Сначала мне снились разные обыденные сцены; одна из них была связана с детством, когда мне начало не нравиться большое поле за нашим домом. Мы жили тогда в отдаленной субурбии – на самой окраине, строго говоря, – и, так как я был напрочь городским ребенком, диковатые просторы открытой местности, особенно ночью, меня сильно беспокоили. В полной безопасности я чувствовал себя только внутри дома, а порой, если гнет был чересчур силен, прятался то в чуланах, то кладовке. На подкорке моего детского разума бытовало ужасающее, агорафобное видение огромного мира без границ; в нем я представлял, как теряю всякую опору и уношусь куда-то в бесконечные бездны ночи, где ничто не сможет удержать меня на месте. Ничто не избавляло меня от этого парадоксального страха – только закрытые наглухо двери и плотно задернутые шторы. Родители часто ругали меня за такие чудачества, не раз наказывали за попытки избежать самых настоящих мучений, с трудом поддающихся внятному описанию словами.
Но вот прихотливый сюжет сна сменился, и мне явилась алеющая печь, вся полная буйного пламени – постепенно угасавшего под натиском какой-то плотной растительной груды. Странная поросль забила ее изнутри, совсем как урну майя, и вьюны скользнули из раскаленных створок горнила наружу – они никак не тянули на помеху для столь мощной природной силы, равно как и стекло. Все могло послужить пищей этому зловещему сорняку – все что угодно…
Признаться, этот сегмент сна до того меня пронял, что я, пробудившись, подумывал даже пройти к инсинератору и проверить, не проросло ли в нем что-нибудь. Однако затем моя голова достаточно прояснилась, чтобы понять, что это чепуха, – и я снова заснул.
На этот раз мой переход в чертоги Морфея был ужасным. Мне снилось, что я нахожусь под темным небом, огромным и однообразным, подобным наполненному тенями потолку неизмеримой комнаты. На мои плечи ложился нечеткий и тонкий свет, хотя луны не было видно. Мрачные тучи, тянущиеся бесконечным фронтом, казалось, просеивали сквозь себя лунное сияние, позволяя лишь легкой взвеси света озарять ландшафту. Воздух был спертым и неуютным, я едва мог дышать. Стоя на твердой земле, – о, ужасное правдоподобие сна заставляет меня описывать все так, будто это реальный опыт! – я был поражен видением этого неба, ибо оно не было пронизано никакими зримыми звездами. Темное пространство надо мной казалось самым масштабным, неуютно-непомерным зрелищем в моей жизни. Целые океаны воздуха струились под натиском ветров, наступавших со всех сторон, – и стремились вниз, дабы окутать облекшую мою ничтожную фигуру равнину.