Над этой плоской равниной, словно нечто живое, витала тьма; а вдоль западного края горизонта, темнее даже неба, вздымались очертания гор. Снова на ум пришло сравнение окружения с пустым ларем, чьи стены и крышка измеряются милями, – в нем я был даже еще ничтожнее, чем крыса в погребальной камере великого фараона. Первобытная степь, где царила ночь, пахла древностью. Чудовищная и неизведанная, она могла быть поглощена и укрыта такими обширными территориями, как пустыня Гоби или дно Тихого океана. Все армии истории могли блуждать здесь – и затеряться без надежды на выход. Пока я оставался там – или мне снилось, что я оставался, – меня мучил рецидив детского страха, будто вовсе и не прошли целые десятилетия с тех пор, как я его последний раз испытывал. Я пропитался этим страхом, подавившим во мне ощущение естественного, упорядоченного хода времени, и я даже не был уверен, кто я – мужчина или маленький мальчик, устрашившийся ночи. Это место, куда я попал, прослыло старым не века и тысячелетия назад – нет, гораздо раньше; я угодил на самое дно колодца истории, к самым безымянным ее черепкам. Здесь я мог ясно отследить все изменения, пройденные твердью и почвами этого мира, – с того момента, как они зародились в огне и затвердели как металл, извлеченный из печи, вплоть до образования и разрушения высочайших гор. Они лежали смиренно, давая росткам восстать из себя, и позволяли слезам весны течь по себе; прятали лицо в горьком снегу – озера разливались по ним, и высыхали, и покрывались песком, стиравшим всякие различия меж них. Здесь, на дне колодца мироздания, все эти дивные перемены были недоступны отброшенным взвесям великого Творения – им оставалось лишь лелеять воспоминания о принадлежности чему-то Великому и шепотом доверять ночи свои нечеловеческие секреты.
Те горы, что виднелись в западной стороне, практически терялись во тьме. Я не мог определить их размер и расстояние, отделявшее меня от них. Думаю, когда-то они были еще больше – но вершины обтесал безжалостный резец времени. Что-то в них напоминало ужасающую черную волну, все еще находящуюся на большом удалении от берега, но неумолимо приближающуюся. Мое мрачное беспокойство возрастало. Я взглянул на небо, все еще претерпевавшее мимолетные изменения, и увидел, что оно заполнено обрывками туч: воздушные потоки разносили их по радиально расходящимся, смещавшимся то и дело траекториям. Внезапно появилась луна, изрыгнутая прожорливыми перистыми облаками. Чистый, высокий и хрупкий, этот скульптурный драгоценный камень неба выступил над черноватой эмалью, вращаясь, словно ядро космического водоворота. Там, где были облака, вспыхнул свет и открылись коридоры вселенской бездны – но звезд по-прежнему не было. Я посмотрел еще немного ввысь, а затем, сам не ведая почему, направился в сторону гор.
Обретя на глазах объем, они больше не имели неправильных контуров: моим глазам представали угловатые, зачастую остро-пирамидальные массивы без единой сглаживающей кривой. Частокол пиков сиял мертвенно-белым светом под луной, напоминая зубья капкана. Вся огромная равнина, все еще напоминавшая не то сцену в театре, не то поле для диковинной настольной игры, купалась в этих почти что жидких лучах, выявлявших мили рыхлого песка, величаво и равномерно растекавшегося вокруг меня. В дюжине мест, всегда – вдалеке от меня, на земле размытыми пятнами неправильной формы проступали некие помраченные оазисы, очаги какой-то растительной жизни. Один из них как раз находился на пути от меня к одному странным образом манящему горному хребту…
По этому описанию можно подумать, что я действительно побывал где-то и что-то там увидел… увы, сам я вновь и вновь впадаю в убежденность, что все было именно так – что посредством какого-то непостижимого процесса иллюзии сна стали для меня в той же мере осязаемы, как жизнь после пробуждения. Я ученый, я не привык полагаться на мистику… и все же едва могу объяснить собственный опыт. Вера во что-либо сверхъестественное меня никогда не привлекала, – скверно, наверное, работать археологом и верить в те же проклятия гробниц! – и уж точно я не принимаю всерьез бесчисленные суеверия и религии народов Земли… Однако ж эта череда невероятных событий пошатнула мою глубокую веру в науку. Возможно, сны не являются полностью неосязаемыми, а наш привычный мир далеко не так самодостаточен, как считает человечество. Я ступаю на слишком благотворную для разного рода спекуляций почву – но не смею, не могу изложить прямо напрашивающиеся выводы.
Через полчаса ходьбы – ощущавшиеся благодаря реалистичности видения именно как долгих тридцать минут – горы перестали казаться ближе. Слева от меня вырисовалось одно из темных пятен, и я изменил маршрут, чтобы посмотреть, что же это такое. Однако луну быстро поглотила плотная пелена облаков: горние ветры вновь сбили эту перину. Тени протяженностью в сотни миль пролегли по равнине, как только матовое око ночного светила закрылось. Видимость вмиг ухудшилась – и все же я продолжал чеканить умеренный шаг, памятуя об абсолютной однородности здешнего ландшафта.
Должно быть, я преодолел большее расстояние, чем показалось, ибо через несколько минут что-то стало настойчиво цепляться за мои лодыжки, и я понял, что вступил в зону темного оазиса, замеченного издалека. Я опустил руку, чтобы выпутаться, – и нащупал под собой плотную массу волокнистых лоз, отпрянувших от моего прикосновения, словно это были не растения, а чувствительные жгутики анемонов или, допустим, змеи. Насколько я могу судить, они могли тянуться на пятнадцать-двадцать ярдов каждый – и, перемещаясь между ними, я страстно желал возвращения лунного сияния. Миновав странный оазис, я освободился – и продолжил движение к высоким горам, чьи силуэты я скорее угадывал, чем видел.
Равнина и горы были странными – и в то же время знакомыми; изолированными от памяти, но укрытыми покровом бесконечно печальных, бесконечно далеких воспоминаний. Подобно тому, как узнается, ложась на слух, музыкальный мотив, так и вид этот, являясь глазам, пробуждал осознание чего-то ушедшего – но огромного и величественного; более великолепного, чем любой отдельно взятый период человеческой истории, но отвергнутого и похороненного в самой удаленной части погоста истории. Каким бы ни было это прошлое, я думаю, оно пролежало мертвым уже тысячу веков; ранние аванпосты человеческого быта показались бы юными в сравнении с ним. Эти мысли возникали сами собой, когда я боролся с сопротивлением спертого воздуха в поисках этих размытых, скалистых вершин и того, что они скрывают. Испарения клубились вокруг меня – я будто продвигался вглубь склепа или шахты, ясно притом чувствуя, что отступать нельзя, тайна впереди достойна всех мыслимых усилий.
Остановившись ненадолго, я взглянул на горы – и увидал бледный свет, направленный в бездну неба. Далекий, но безошибочный, он сиял! Подобный свет исходил от ярких дорог города, и вид его вызывал во мне безымянное чувство. Что это было? Огни тайной страны за этими величественными барьерами! Город? Вулкан? Горы словно сближались друг с другом, образуя непробиваемый щит. Как подозрительные звери, они сбивались в стаю и злобно взирали на пустоши. И огни, каково бы ни было их происхождение, разгорались все сильнее и сильнее, покуда все вершины снова не превратились в пики или пирамиды, на этот раз нагруженные каким-то огромным смыслом; и воздух, спертый и душный, разносил знакомый запах…
Мой сон превратился в сущий хаос, словно отражение в засыпанном камнями пруду. Смрад горящих растений заполз мне в горло. Опутав меня, точно ворох змей, силы кошмара, коим я сопротивлялся снова и снова, пытались уволочь меня к разгорающемуся впереди адскому пожару…
Когда я проснулся, весь подвал был полон каких-то скверных паров. Теплый дождь просачивался сквозь тонкий картон, прилаженный мною к окну, словно оживляя аромат на том месте, где стояла чашка с ростками. Слизистые выделения, испачкавшие стекло, теперь разлились по полу, и я вздрогнул, увидев, что они выели мелкую канавку в цементе. Арки, наш кот-хранитель, сидел в углу и пытался распушить мокрую шерсть. Он, видимо, ко мне проник тем же путем, что и дождь, – и на его благородной мордочке было написано сильное недовольство. Приглядевшись к нему, я увидел странные липкие комки, приставшие к его шерсти на боках… боже, он что, зацепил эту растительную дрянь? С некоторым страхом я попытался его рассмотреть, но, испугавшись того, как поспешно я вскочил и ринулся к нему, Арки забился под ближайшее бюро.
Бедный кот, казалось мне, был обречен. Вещество, запросто разъедавшее стекло и даже цемент, неизбежно должно было оказать чудовищное воздействие на живую плоть. Я засунул подушку во влажный зловещий проем в окне и попытался уговорить Арки вылезти на свет божий. На него совершенно точно попала та слизь!
С трех часов до рассвета я лежал, растерянный, пытаясь разгадать свой сон и гадая, чего ожидать от отравленного животного. Рассвет легонько занялся в небе, когда Арки начал извиваться и царапать свой бок. Я склонился над ним, неприятно зачарованный, и наблюдал, как набухают странные волдыри на коже кота. Они полностью исчезли, оставив впалые участки, подобные тем, что образуются в мякоти фруктов при гниении. Казалось, что его ребра расслаивались под поверхностью кожи. Боже, вид этого кота был жутким! Еще через час инфекция охватила его голову – и буквально стерла усы, уши, нос и глаза… Эта зараза расползалась дюйм за дюймом, превращая кожу в мясистые волдыри. Мне было противно, страшно и безумно жалко нашего Арки, но больше всего я боялся, что кто-нибудь к этой дьявольской слизи прикоснется. Взяв лопату, я разбил оконное стекло, аккуратно собрал все осколки и скормил инсинератору, где уничтожил всходы; туда же отправил и мерзость, что была котом, присыпав для верности горячими угольями.
Справившись с опасной задачей, я еще долго сидел в углу, не в силах успокоиться. На столе меня ждал ворох работы – и, едва почувствовав отток паники, я сосредоточился на ее выполнении. Прошло некоторое время, прежде чем я почувствовал тупую боль в пальцах левой руки. Очень странное это было ощущение, однозначно неприятное; моя тревога тут же вымахала бы до неба, не будь я убежден в том, что соблюдал все меры предосторожности, убирая осколки оконного стекла. Я нисколько в себе не сомневался и потому еще долго не придавал боли должного значения. Однако позже я посмотрел на больное место – и заметил некий белый волдырь.