…В Златоусте (стоянка 2 минуты) на вагоне появился новый пассажир – одетый во всё светлое мужчина без всяких причин улыбался и имел при себе кожаный портфель, а также небольшой чемоданчик, тоже как будто из кожи. Юной проводнице пассажир показался уже немолодым; это сейчас она понимает, что ему было не больше тридцати, возраст в те годы воспринимался всё-таки совершенно иначе, чем теперь. Дочь Настя в свои, мягко говоря, сорок плюс всё ещё выглядит девочкой, да и сама Тамара Фёдоровна вполне довольна тем, что ей показывают в зеркальных витринах. Наверное, тот пассажир бывал за границей или вращался в каких-то высоких сферах, потому что обликом своим разительно отличался от обычных советских граждан. Билет – до Иркутска, вёл себя пассажир очень обходительно, благоухал одеколоном, и Томка даже призадумалась на какой-то момент: так ли уж важен возраст, если люди любят друг друга? (Своего Мишу она тогда ещё не встретила.)
Выдала комплект постельного, краем глаза отметив, что носки у пассажира совершенно чистые и целые, без каких-либо дырок и штопок, и удалилась в свою купешечку.
Во время рейса спишь, понятное дело, урывками – скорее дремлешь по двадцать-тридцать минут. Среди ночи, где-то между Петропавловском и Исилькулем, Томку разбудил стук в дверь купешечки и чей-то жалобный плач. Томка рванула дверь и увидела перед собой давешнего холёного пассажира, раздетого до белья (чистого, но это было уже как-то неважно) и простирающего к ней руки.
– Помогите! – рыдал пассажир. – Всё до нитки! И документы! И личное имущество!
Ещё не проснувшись до конца (хотя какой там сон), Томка поняла, что красавчик пал жертвой карточных шулеров, которые в те времена водились в каждом поезде дальнего следования. Борьба с ними была примерно такой же результативной, как с тараканами – и те, и другие если захотят уйти, то сделают это сами, а все сторонние усилия следует признать бесполезными.
Томка попыталась объяснить обобранному действительно до нитки пассажиру, что ему ещё очень даже повезло. Он по крайней мере остался жив, и сейчас она ему по-быстрому найдёт какой-нибудь старый форменный жакет, а вот со штанами хуже… Оставив горемыку в своей купешечке (что было строжайше запрещено правилами), Томка ринулась в соседний вагон к опытному проводнику Генке. Тот не спал и сказал Томке “Да уж в курсе” таким тоном, что Томка заподозрила его в причастности к печальному событию. Наверняка следил за игрой, поросёнище! Но штаны и даже чьи-то старые калоши с вытертыми байковыми внутренностями Генка проигравшемуся выдал. Тот дождался ближайшей крупной станции и слез в Омске вместо запланированного Иркутска уже совсем не элегантным: Томка с сочувствием смотрела, как он ковыляет налегке, без портфеля и чемоданчика.
Но ему и в самом деле ох как повезло! Нынче, когда грешить можно каждый день по-разному, карты занимают весьма скромное место в общем списке. Совсем не так было при СССР, уж Тамара Фёдоровна это отлично помнит! Миша, с которым Томка познакомилась позднее, когда уже устроилась в Управление Свердловской железной дороги, терпеть не мог карт. Он не позволял дочери даже прикасаться к ним – и это выражение, “касаться карт”, было совсем не фигуральным.
Так заведено: если ты коснулся карт, то уже в деле, играешь. Если сразу сказал: нет, ребята, я не беру карт в руки, – тебя могли выгнать из купе, например, но на твои деньги, вещи и честь уже никто не претендовал.
Миша в юности жил полтора года в Хабаровске – уехал он из него поспешно и очень не любил вспоминать то время. Лишь раз на памяти Тамары Фёдоровны проговорился о том, что попал тогда в дурную компанию, и если бы остался, то, скорее всего, “пропал бы”. Один из его хабаровских друзей до дыр проигрался в карты, платить ему было нечем, на носу – свадьба. Обычно в таких случаях “клиента” подвергают изощрённому издевательству, выйти из которого без потерь практически невозможно, а Мишиному другу… ох, ему особенно не повезло. Чтобы “выплатить” долг, ему велели в первую брачную ночь зарезать свою молодую жену… Несчастный выполнил поручение – и тем же ножом перерезал себе горло. Говорили, что наутро рядом с их домом крутились какие-то любопытствующие персонажи, которых никто здесь прежде не видел. Проверяли, уплачено ли. А Миша, узнав об этой истории, забрал документы из института и купил билет на первый же отходящий поезд – до Свердловска. С тех пор он видеть не мог игральных карт и, когда Настина разбитная подруга Ленка притащила откуда-то занюханную, сильно пахнущую кожным салом колоду, устроил девчонкам настоящий скандал.
– Да мы просто гадаем, дядя Миша! – доказывала нахальная Ленка, но дядя Миша довольно бесцеремонно выставил её за порог вместе с картами, и Настя целую неделю дулась на отца.
У Тамары Фёдоровны такого отношения к картам и картёжникам не было, она ведь ту хабаровскую историю узнала только спустя годы. Ей было скорее интересно, как это рядом с ними – советскими людьми, пусть и не в равной степени честными и порядочными, но в целом приличными, – существует тайный мир, где всем правят преступники, овладевшие искусством игры в крашеные картинки! Миша, любивший стихи и читавший их наизусть “километрами”, однажды продекламировал для Томки стихотворение Валерия Брюсова “Мыши”, которое заканчивается строчкой:
Но так мило знать, что с нами вместе
жизнь другая есть.
Вот это было немного похоже на Тамаро-Фёдоровнино отношение к картёжникам – если вычесть умиление, конечно же. Её ужасно интересовал этот тайный мир, “жизнь другая”, и поэтому, когда с ней вместе в одном купе оказался профессиональный шулер, она своего не упустила.
Это было сравнительно недавно, лет пятнадцать назад. Тамара Фёдоровна давно уже получила “заслуженного работника” и пользовалась правом на ежегодный бесплатный билет. Ехала она как раз в Москву, куда только-только перебралась Настя.
Тамара Фёдоровна всегда выглядела хорошо, но при этом довольно строго – Миша звал её в шутку Железная дорогая, а впрочем, эта шутка Тамаре Фёдоровне не нравилась. Так просто, с вопросами, никто к ней никогда не обращался и даже улицу спрашивать предпочитали у других прохожих. Но интересно, что, если сама Тамара Фёдоровна хотела с кем-то вдруг заговорить, люди тут же отзывались и шли на контакт так охотно, будто всю свою жизнь о чём-то подобном лишь и мечтали.
Поезд был проходящий, “Абакан – Москва”, № 067, и Тамара Фёдоровна выбрала его, потому что ей нравилось выезжать утром. В 9:34 без опозданий состав прибыл к нужной платформе, стоянка поезда составила 23 минуты, проводница была, конечно, фефёла. Тамара Фёдоровна в двух словах объяснила проводнице, в чём состоят её обязанности, после чего застелила постель и приготовилась к долгожданному наслаждению – суточной поездке по железной дороге. Она прекрасно спала в поездах, кстати говоря, так повелось с юности, с той самой практики. Кроме того, впереди Тамару Фёдоровну ждала встреча с дочерью, с которой они не виделись почти полгода, так что настроение было превосходное.
Соседи по купе на первый взгляд казались мирными: одна верхняя полка пустовала, на другой кто-то пребывал, судя по всему, в летаргическом сне с самого Абакана, а нижнее место напротив Тамары Фёдоровны занимал молодой парень в сером спортивном костюме.
Она сначала не обратила на него особого внимания – ну, парень и парень, с чего бы ей вдруг его разглядывать, – но каким-то боковым, что ли, зрением отметила, что он находится в сильнейшем нервном напряжении. Он, например, резко подпрыгнул на койке, когда фефёла пришла со второй проверкой билетов. Без конца крутил головой, причём голова у него крутилась легко, как у филина, во все стороны. И в целом парень производил столько мелких нервных движений, что Тамаре Фёдоровне это в конце концов надоело – она жутко не любила, когда кто-то портил ей удовольствие!
– Что же вы так нервничаете? – стараясь, чтобы это прозвучало по-матерински, спросила Тамара Фёдоровна. – Случилось чего?
Она думала, что парень огрызнётся в ответ – дескать, твоё какое дело, – и даже предвкушала небольшое словесное столкновение, но попутчик вдруг глянул на неё с благодарностью и выдохнул как будто с облегчением:
– Да я к сыну еду, а он меня не помнит уже, мы два года как не виделись.
– А сколько сыну?
– Три.
Тамара Фёдоровна от души рассмеялась:
– Так разве ж это повод для беспокойства? Трёхлетний малыш, можно подумать, много что помнит из прошлого! К тому же это ведь ваш ребёнок!
Парень приосанился.
– Дети в этом возрасте очень податливые, – убедительно сказала Тамара Фёдоровна. – Вы к нему мягко, спокойно подойдёте, подарите какого-нибудь петушка на палочке…
– …или джип на пульте радиоуправления, – ввернул парень.
– Ну или джип, – кивнула Тамара Фёдоровна. – Главное, говорите с ним спокойным добрым голосом. И не нервничайте так, на вас же просто лица нет!
Она вдруг подумала, что попутчик не сказал, где он провёл эти самые два года, разлучившие его с сыном. И как раз в этот самый момент тот признался, что служил в армии, куда его призвали по какому-то мощному “блату” (он употребил именно это слово – “блат”, которого Тамара Фёдоровна давным-давно не слышала).
– В армию-то зачем по блату? – удивилась она. Лично её зять Олежа заплатил кому-то хорошие деньги за военный билет, но об этом она, естественно, не распространялась.
– Иначе убили бы меня, – просто сказал попутчик. – Я профессиональный игрок, ещё говорят – шулер.
Именно в этот момент двери купе раскрылись и на пороге появился начальник поезда с дежурной улыбкой на лице.
– Как проезжаете? – спросил он у всех пассажиров разом. Летаргический на верхней полке прогудел что-то одобрительное, а Тамара Фёдоровна и шулер стали наперебой убеждать начальника поезда в том, что проезжают они просто великолепно, что их всё устраивает и что проводница-фефёла – первый кандидат на победу в конкурсе “Лучший по профессии” (и это при том, что та всё ещё не предложила им “ча́йку”!). Начальник поезда торопливо попрощался с неестественно оживлёнными пассажирами и пошёл двигать дверь соседнего купе, а Тамара Фёдоровна придвинулась к шулеру поближе. Глаза её, если выражаться шаблонно, горели страстным любопытством.