Шулер, видимо, ощущал благодарность к своей попутчице – немолодой, но такой отзывчивой и умной женщине. Страх перед скорым свиданием с сыном, который проживал вместе с матерью в Костромской области, улетучился вместе с ароматом одеколона начальника поезда. Тамара Фёдоровна достала из сумки пару свежих сэндвичей, шулер открыл бутылку с водой, подпрыгивавшую на столике… Мерный храп третьего участника сцены не раздражал, а придавал действию ещё больше уюта. На глазах посерьёзневший, даже как бы резко повзрослевший шулер делился с Тамарой Фёдоровной секретами своей профессии, и даже появление фефёлы с чаем в бренчащих подстаканниках не сбило его с толку.
Тамара Фёдоровна узнала, например, о том, как в многодневных речных круизах выделяется специальная каюта для игр – в потолке там сделано отверстие.
И о том, что чайная ложечка, положенная на стол, позволяет увидеть чужие карты.
И о том, что зрение у шулера должно быть стопроцентным, а математические способности – выдающимися, ведь они в уме вычисляют то, что обычный человек не осилит без калькулятора. Собственно, 80 процентов их успеха – это подсчёты, и только 20 – актёрство и ловкость рук.
Он рассказал о легендарной схеме, которая работала в разных аэропортах СССР, – один из преступников вычислял богатеньких граждан, прилетевших из провинции, и предлагал довезти до города по дешёвке. По дороге в машину подсаживались ещё двое “пассажиров” – и предлагали сыграть, чтобы скоротать время в пути. Горе было тому, кто соглашался. А того, кто отказывался (не касаясь карт, конечно же), просто выбрасывали из машины – дескать, возвращайся и жди автобус. Одним из самых крутых “игроков” в Домодедово, скромно сказал пассажир, был его дядя.
Тамара Фёдоровна слушала шулера и не сводила взгляда с его рук – тонких, холёных и нежных, как у девушки. Он отследил её взгляд и улыбнулся:
– Нам нельзя поднимать больше пяти килограммов. Руки – наш главный рабочий инструмент.
Из кармана шулер достал маленькую колоду карт – и они вдруг начали прыгать в его руках, будто живые. И туз появился в рукаве – как в поговорке!
– Успели заметить? – спросил шулер и, раздосадованный невнимательностью Тамары Фёдоровны, повторил номер ещё раз: – Показываю медленно!
Она всё равно ничего не успела заметить – скорость и изящество, с которыми шулер управлял картами, были гипнотическими.
До вечера он развлекал Тамару Фёдоровну, но ближе к Кирову оба устали, начали зевать и в конце концов улеглись спать, а Тамара Фёдоровна на всякий случай положила под голову сумку с деньгами и документами.
Когда она проснулась, пассажир сверху громко шуршал какими-то кульками и уже ничем не напоминал летаргического.
– Буй, уважаемые пассажиры, Буй! – громко кричала в коридоре фефёла. – Стоянка десять минут.
Тамара Фёдоровна вышла в коридор, поправила ногой сбившуюся ковровую дорожку и поманила фефёлу пальцем. Та, памятуя о вчерашней лекции, поспешила навстречу (мало ли, может, дама из проверки!).
– Товарищ со мной давеча ехал, – сказала Тамара Фёдоровна. – Где сошёл?
– А, этот! Так в Ножме. Бельё не сдал, – пожаловалась фефёла.
Тамара Фёдоровна тяжело вздохнула:
– Пассажиры не обязаны сдавать бельё, это их добрая воля. Следить за сохранностью комплектов, а также собирать их и сдавать в прачечную – непосредственная работа проводника! Поняла?
Фефёла пристыженно кивнула и пошла встречать новых пассажиров, поезд прибыл на станцию Буй.
Ту историю с шулером Тамара Фёдоровна никому не пересказывала – от Миши скрыла, конечно же, в первую очередь. Он бы не понял. Интерес к “тайной жизни”, протекающей так близко – руку протяни, и ухватишь! – был её маленьким секретом, но в последние годы Тамара Фёдоровна начала вдруг ощущать какое-то желание поделиться им. Может, это от возраста. Может, от одиночества. По-настоящему близких подруг у неё, как у всех счастливых в браке женщин, не было, а неблизкой – коллеге Степановне – можно было звонить, только если у тебя всё плохо. Слушать о том, как людям плохо, Степановна любила и обязательно выспрашивала подробности: чем кто болел, сколько денег потерял и так далее. О себе она при этом не рассказывала вообще ничего. И если вдруг сдуру начнёшь делиться с ней чем-то хорошим (Старшая внучка заняла первое место на конкурсе чтецов! Зять Олежа получил повышение, не снимая халата!), могла и трубку бросить.
Делиться чем-то личным и тайным с Настей (и тем более с Олежей) Тамаре Фёдоровне и в голову не приходило – они тут же начинали рассуждать о каких-то “границах”, которые необходимо установить в общении, и вообще всячески подталкивали бабушку к тому, чтобы та записалась в “Московское долголетие”.
Тамара Фёдоровна издали наблюдала за участницами этого самого долголетия – как они в сквере выполняют упражнения с палками под присмотром тоже не самого молодого, но бодрого, как весенний пенёк, инструктора – и думала о том, что навряд ли кому-то из них будут интересны её железнодорожные байки или тайный интерес к азартным играм. А самой упражняться с палками было почему-то стыдно. Вот она и сидела просто так в сквере вблизи от дома и, сгорбившись, думала о том, что жизнь прошла всё-таки как-то слишком быстро, пусть и успела она в ней очень многое – почти всё!
В последнее время Тамара Фёдоровна приходила в сквер всё чаще, потому что Настя ещё летом наняла девочкам няню с автомобилем.
– Я же о тебе забочусь, мама! – сказала она в ответ на неудовольствие, которое проявила по этому поводу Тамара Фёдоровна. – В твоём возрасте уже довольно трудно разъезжать целыми днями по Москве. В выходные забирай девчонок хоть с ночевой, а на неделе – отдыхай! Музеи, театры – всё для тебя!
Однокомнатную квартирку в Чертанове, которую Тамаре Фёдоровне с огромным трудом удалось купить после продажи роскошного четырёхкомнатного гнезда в Екатеринбурге, она так и не полюбила. По осени сюда обязательно прилетали голуби и громко скворчали за окнами, оставляя после себя на карнизах жирные белые пятна. Голубям было холодно, и они грелись от тепла, идущего из квартиры. Ещё за окнами горела неоновыми буквами реклама торгового центра. Но зато метро было рядом и вот этот сквер, где ходили “бабки с палками” – так называла их добрая Тамара Фёдоровна. По центру сквера имелся прудик, где постоянно крутились утки, как будто варились в кипятке, а ближайший к прудику дуб отражался в нём, образуя вместе с отражением что-то похожее на игральную карту.
На выходные Тамара Фёдоровна действительно забирала девочек с ночевой – и они обязательно катались вместе в метро, разглядывали новые станции, изучали старые (самыми любимыми у Тамары Фёдоровны были “Новослободская” – как калейдоскоп – и “Новокузнецкая” с её загадочными скамейками – говорят, они из старого храма Христа Спасителя). Она рассказывала внучкам о том, какое это тяжёлое дело – прокладывать тоннели для метро, и о том, как на железной дороге в стародавние времена пассажирам выдавали защитные очки, чтобы искры в глаза не попадали, и о том, почему летают самолёты, и о том, как важно, чтобы в городе с большой рекой ходил водный транспорт…
Только одно городское средство передвижения вызывало у Тамары Фёдоровны жгучую неприязнь, если не полное отрицание.
Электросамокаты.
Она даже проходить не могла спокойно мимо стойла этих мигающих всеми огоньками демонов. Прикидываются транспортом, туда же! Самокаты возмущали Тамару Фёдоровну прежде всего тем, что исключали из понятной ей цепочки посредника, получившего специальное обучение и прошедшего горнило практики, – машиниста, пилота, на худой конец таксиста. Передвижение по городу было доверено пассажиру – подумайте сами, пассажиру! Разве можно доверять этому легкомысленному существу свою жизнь и жизнь окружающих?
В бесплатных газетах, которые Тамаре Фёдоровне всучивали в метро, довольно часто сообщалось об авариях “с участием самокатчиков”, и она порой думала, что аварии эти происходят не только в силу бесшабашности людей, вообразивших себя повелителями дорожной стихии (у них даже по лицам видно было, что они мнят себя статуей на носу какого-то старинного парусника), а ещё и потому, что самокатчиков на улицах то и дело все подряд проклинали.
А в силу слова – даже затёртого, шаблонного – Тамара Фёдоровна верила неукоснительно.
В общем, она держалась в стороне как от самих самокатов, так и от тех, кто лихо носился на них по тротуарам. Ни один из этих деятелей, между прочим, не знал, что у них на “железке” самокатом называли… самопроизвольный уход подвижного состава. Вот так-то!
А “деятели” было Мишиным словечком, и произносил он его всегда с большой иронией.
Этой осенью среди деятелей, бороздивших асфальтовые просторы Москвы, наблюдательная Тамара Фёдоровна замечала особенно много возрастных дам, отметила даже одну совершенную старуху. Значительно превосходившая её годами, та лихо притормозила прямо у входа в торговый центр и не без шика спрыгнула с самоката, пропевшего что-то на прощанье.
Ну и подумаешь, рассердилась Тамара Фёдоровна. Она вообще-то тоже дружит с технологиями, и ей есть чем гордиться помимо этого!
Всё же лихая старуха разбередила в заслуженном работнике транспорта какую-то старую рану или, как говорила Настя, “травму”. Вдруг Тамара Фёдоровна ощутила себя особенно одинокой и хрупкой, как… как шейка бедра!
А эта наверняка ещё и с палками ходит в сквер, с ненавистью подумала она про старуху, давным-давно скрывшуюся в недрах торгового центра.
Остро захотелось в Екатеринбург, где уже, наверное, лежит снег. К Мише на могилку никто кроме неё не приходит, конечно же, хотя там у них племянники. У молодых вообще какое-то другое отношение к смерти – Настя недавно сказала, что мама её подруги “покинула тело и надо пожелать ей лёгкого путешествия”!
– Когда я умру, не смей такое кому-нибудь брякнуть, – рассердилась Тамара Фёдоровна, а Настя, закатив глаза, вновь завела песню про “границы” и “травмы”.
Домой идти не хотелось, как в детстве с вечерней прогулки. Но если в детстве дома ждала мама – всегда с чем-то вкусненьким, – то теперь Тамару Фёдоровну поджидала в квартирке одна лишь тоска – и голуби. Даже думать было тошно о том, чтобы пойти сейчас домой и слушать до ночи, как лает шавка за стенкой и как голуби царапают карниз…