– Меня убили бы, – просто ответил Голый Мужик.
Он хотел непременно отблагодарить Тамару Фёдоровну за доверие, граничащее “с самопожертвованием” (его слова, не её) – и она сначала отказывалась от всех его идей, а потом подумала: ну вот почему, собственно? Тем более он так азартно её убеждал!
– Есть же у вас какая-то мечта? – настаивал Голый Мужик. – Может, вы хотите дорогую шубу или какое-то украшение?
Тамара Фёдоровна вспыхнула:
– Это всё глупости! А вот если бы вы купили мне билет на поезд… Я всю жизнь мечтала прокатиться по Транссибу!
– Не вопрос. Возьмём СВ! Какие даты предпочитаете?
– Подождите, – замахала руками Тамара Фёдоровна, – я сначала в Екатеринбург, там у меня пара дел, а оттуда уже поеду честь по чести! И кстати, у меня есть профессиональная скидка! Я заслуженный работник железнодорожной отрасли, и вся жизнь моя была связана с общественным транспортом!
Голый Мужик улыбнулся. Бабки с палками в этот самый момент входили в сквер, в пруду кипели утки, стадо самокатов редело с каждой минутой, а терпеливое солнце вдруг вспыхнуло над Москвой – и тут же спряталось в облаках, как тайна, которая всегда рядом с нами.
Дарья БобылёваПросьба выйти из вагонов
Нет голосов слаще тех, что говорят: “Осторожно, двери закрываются, следующая станция…” Если вы слышите женский, матерински-заботливый, это означает, что вы едете в сторону тихих спальных окраин, а мужской, бархатно-галантный, сообщает о движении в центр. И нет звука более умиротворяющего, чем стук, с которым надёжно закрываются двери, отсекая укрытых во чреве поезда пассажиров от многолюдной светлой станции с реющими в потолочной выси указателями и бурыми лентами ползущих вверх-вниз эскалаторов. Толпа, заливающая эту станцию, создающая заторы и водовороты, вовсе не мрачна и не груба, она просто торопится, она знает, куда ей надо, и несёт тебя тёплым живым потоком домой или на работу – несёт в жизнь, в привычную реальность, которые не ценишь, пока они сами собой разумеются.
Но всё это Юля поняла позже.
Они долго ждали поезд на пустынной платформе, и Юля даже успела огорчиться: всё, опоздали, больше не ходят, придётся брать такси. Достала телефон, чтобы узнать, во сколько это обойдётся, но в голове пузырилось шампанское и Юля никак не могла найти иконку нужного приложения.
Тут в туннеле вспыхнули огни и поезд, грохоча, влетел на станцию. Это казалось чудом, и вдобавок, будто в подтверждение общей необычайности происходящего, поезд вёл чернокожий машинист – в пролетевшей мимо кабине Юля успела заметить его, темноликого и белоглазого. Униформа выглядела на нём ненастоящей, карнавальной, как индийское сари на рыжей Ленке, подружке, с которой они ездили в прошлом году на Гоа.
Нырнули в вагон, хлопнули двери. Следующую станцию не объявили – да и зачем, полуночники сами знают, куда едут, а кто не знает – ничего, в депо проспится. Правда, теперь за это штрафуют, подумала Юля и хихикнула от внезапного детского злорадства, поднятого пузырьками шампанского из неведомо каких душевных глубин. Сашка вопросительно на неё покосился, но она махнула рукой – ничего, мол, тихо сама с собою. Говорить с Сашкой ей совершенно не хотелось. Курьер-джентльмен, увязался проводить даму после корпоратива. Ему, видите ли, в ту же сторону, вместе поедем, вот как хорошо… Пусть не думает, что если Юля девушка свободная и вдобавок выпила пару лишних бокалов сверх своей обычной корпоративной нормы, то ему что-то светит. Ничего тебе, Сашечка, не светит, это и ёжику понятно, а у тебя и причёска как раз подходящая – русый такой ёжик, ещё и жёсткий небось, как щётка, посмотришь – уже ладони зудят…
Чтобы отвлечься от мыслей о сидевшем рядом курьере, которых и впрямь становилось многовато, Юля стала рассматривать остальных пассажиров. Трогательно спящая в обнимку юная парочка, парень с большим пакетом, на котором краснел логотип какого-то суши-бара, – не то доставщик, не то любитель суши. Сумрачный господин азиатской наружности в приличном костюме, длинных кожаных ботинках. И прямо рядом с ним – безногий, упакованный, как обычно, в камуфляж попрошайка на кресле-каталке – со смены, наверное, возвращается. В середине вагона развалился на сиденье пьяный дядя, он то задрёмывал, то вдруг осматривался по сторонам с мутной довольной улыбкой. Вот, собственно, и всё, если не считать самой Юли, чуть встрёпанной, пытающейся хоть пальцами ног пошевелить в узких парадных сапожках – недаром они испанские, весь корпоратив мучилась, как русалочка. И ещё безмолвного курьера Саши, который сосредоточенно листал что-то в телефоне.
От грохочущей качки клонило в сон. Юля прикрыла глаза – и вновь поплыли перед ними тарталетки с салатом, и глянцевая, распадающаяся на розовые лепестки сёмга, и пахучий сыр с нежными прожилками плесени. Ритуальная праздничная трапеза определённо удалась, Юля ощущала себя приятно тяжёлой, нафаршированной, как рулетики из баклажанов, которые традиционно приготовил в каких-то неописуемых количествах финансовый отдел.
Поезд начал замедлять ход, а потом, мягко качнувшись, остановился. Юля открыла глаза, ожидая увидеть станцию, но за окнами были тёмные стены туннеля, оплетённые проводами, словно корнями. И сразу пахнуло подземной затхлостью, дышать стало труднее – или Юле так показалось. На самом деле она всегда побаивалась ездить в метро, просто в свете и грохоте, в привычной подземной суете забывала о своём страхе. Но если вагон, вот как сейчас, вдруг останавливался в туннеле и наступала такая тишина, что было слышно, какая музыка играет у соседа в наушниках, – на Юлю словно наваливались все эти тонны земли, многометровая толща, под которой она была погребена в хрупкой, буднично освещённой скорлупке вагона…
И тут вдобавок погас свет. Засинело рядом освещённое телефонным дисплеем лицо курьера Саши, а в темноте кто-то недовольно пробурчал:
– Ну, приехали.
Липкий бисер пота выступил у Юли на лбу. Пассажиры заёрзали, зароптали.
– Чо, а? – послышался нетвёрдый весёлый голос, явно принадлежавший пьяному дяде. – Темнота – друг молодёжи! – и он начал что-то напевать, не то без слов, не то просто настолько нечленораздельно, что разобрать можно было только: – Ра-ра… ра-ра…
Юле ужасно захотелось к кому-нибудь прижаться, спрятаться от страха за чужим тёплым телом. Да хоть к этому курьеру Саше. Звенящая тишина, в которой ворочалось слюнявое, спотыкающееся “ра-ра”, давила на уши, темнота – на глаза, и дышать действительно становилось всё труднее. Кондиционера в вагоне не было, и без ветерка из приоткрытых форточек воздух тяжелел, нагревался. Уже лезли в нос и кислая вонь от безногого нищего, и перегар от развеселившегося по одной ему известной причине мужичка. Юля задышала ртом, неглубоко и часто.
– Ничего, бывает, – вдруг сказал Саша. – С этими ночными вечно какая-то хрень: то в туннеле застрянут, то ещё что. Жвачку хочешь? Мятная.
Юля даже забыла возмутиться панибратскому “ты”. Наоборот, обрадовалась – вот, значит, какой у нас курьер Саша, спокойный, заботливый.
– Давай, – смущённо улыбнулась она.
В этот момент поезд снова тронулся – точнее, внезапно рванул с места, издав металлический взвизг. Только свет так и не включился. Вагон грохотал по туннелю в полной темноте, качаясь так сильно, что протянутая Сашей пластинка жвачки выскользнула из Юлиных пальцев.
– Ух! – восторженно выкрикивал невидимый пьяный дядя и свистел, будто подгоняя поезд. – Ух! Ра-ра-ра!
Юлю замутило, ей уже казалось, что нет ни вагона, ни туннеля, всё растворилось в гремящей, скрежещущей, ухающей тьме, в которую она летит, словно в колодец. Поезд то поворачивал так резко, что Юля еле удерживалась на сиденье, то нырял куда-то вниз, и ёкало в коленках, словно на американских горках. “Почему вниз? – летели вместе с ней в темноте беспомощные, изорванные страхом мысли. – Разве в туннелях бывают такие спуски?..”
Поезд резко, со скрежетом остановился, всех бросило вперёд.
– Ой, господи… – охнула во тьме девчонка – та, что в самом начале мирно спала на плече своего любимого-единственного мальчика.
Под потолком щёлкнуло и зашелестело – включились динамики. Все синхронно задрали головы, распахнув ничего не видящие глаза, замерев в ожидании казённого голоса, который велит сохранять спокойствие, всё объяснит, вернёт обратно в нормальную реальность, где метро – это просто метро, привычный и незаменимый транспорт, который иногда ломается.
– Просьба выйти из вагонов, – зашипел из динамиков сухой, как будто совершенно лишённый дыхания голос. У говорившего был странный акцент – Юля такого никогда не слышала. – Прос-сьба выйти из вагонов…
Раздался глухой стук, знакомый каждому пассажиру подземки, – это распахнулись двери. Юля хотела уже встать, но шаривший по сиденью в поисках упавшего куда-то телефона Саша придержал её за локоть:
– Погоди, погоди.
– Сказали же – выйти…
В нос ударил странный едкий запах, от которого сразу запершило в горле. Примерно так пахла уксусная эссенция, которую Юля чуть не хлебнула лет в пять – отобрала подскочившая с диким криком мама. И одновременно с запахом что-то как будто вползло в вагон, зашуршало еле слышно по полу. Саша поспешно забрался на сиденье с ногами, и Юля сделала на всякий случай то же самое. Каблуки жутко мешали, и Юля уже начала расстёгивать сапог, когда из темноты вдруг раздался пронзительный вопль. Юля подпрыгнула от неожиданности, со спинки сиденья соскользнул Сашин телефон. Саша схватил его и включил ослепительно-белый фонарик.
В первую секунду Юля решила, что пол вагона внезапно зарос какой-то плесенью, а потом увидела, что плесень движется. Белёсая студенистая субстанция ползла вдоль сидений, ощупывая пол перед собой подвижными жгутиками. Краска при соприкосновении с ней пузырилась и дымилась, а на соседнем сиденье плакала, ухватившись за ступню, девчонка-подросток – подошва её левого ботинка тонула в студенистой массе вместе с… это обрывок носка, подумала Юля, просто обрывок красного носка.