Все запрыгнули на сиденья, даже пьяный дядя, который, похоже, еле удерживался от того, чтобы потыкать в удивительную штуку пальцем. А она тем временем подбирала и растворяла в себе всё, что за долгий день оказалось на полу вагона: жвачки, бумажки, лузгу от семечек, кусок печенья, плевки…
Саша посветил вперёд, туда, откуда тянулась едкая масса. В темноте блеснули белые глаза, а ниже – золотистые нашивки на форме темнолицего машиниста. Изломившись в насекомьей позе, он стоял в дверях на четвереньках, низко опустив голову, и разъедающий студень выползал у него прямо изо рта.
Луч фонарика не отражался от его кожи, она словно поглощала свет, как чёрная дыра. Словно сам он был соткан из теней, из окружающей тьмы, и только карнавальный костюм машиниста отделял его от этой тьмы, придавал форму. А может, так оно и было…
– Помогите, люди добрые! – привычной скороговоркой заголосил откуда-то сзади безногий попрошайка.
Бугристый студень уже растворил часть резины на колёсах, и его коляска, вздрагивая, стремительно проседала. Он отчаянно дёргал себя за укрытые камуфляжем культи.
Перепрыгивая по сиденьям, прилично одетый азиат и не то доставщик, не то любитель суши бросились к нему. Подбежали, ухватили с двух сторон за плечи, подняли с коляски. Раздался треск, в студенистую массу полетели обрывки каких-то ремешков – и из-под камуфляжных культей вывалились две мясистые ноги в длинных чёрных носках. Попрошайка задрыгал ими в воздухе и принялся вырываться из рук своих спасителей.
По вагону прокатился дружный вопль.
Бывший безногий сделал последний рывок и прыгнул на сиденье. Но то ли равновесие не удержал, то ли ноги онемели от долгой неподвижности. Он зашатался, взмахнул неуклюже руками и, сорвавшись, шагнул прямо в едкий студень, уйдя в него сразу по щиколотку. Завалился на спину и заорал – дико, истошно, всем нутром. Студенистая масса стала быстро сворачиваться вокруг него коконом из липких нитей, и этот кокон пополз в начало вагона, к замершему в ожидании крупной добычи “машинисту”.
Луч фонарика метался туда-сюда, и в этих беспорядочных, как от стробоскопа, вспышках Юля успела заметить ряд удивительно ровных, хороших зубов попрошайки, которые больше не скрывала разъеденная студнем щека, и струю крови, брызнувшую из-под перевитого полупрозрачным жгутом длинного носка.
Надёжно упакованная и всё ещё бьющаяся, булькающая внутри кокона жертва доехала до “машиниста”, и он, ловко взвалив кокон на спину, выскочил из вагона.
Студень уполз следом. Пол после него остался чистый-чистый. Как вылизанный.
Несколько секунд все сидели в оцепенении, только судорожно ревела девчонка. Потом снаружи раздался топот, замелькал ещё один луч света. Юля метнулась к дверям, Саша успел поймать её у самого выхода, на той площадке, где все вечно толкутся. Юля вырывалась, повторяя: двери, надо закрыть, надо как-то закрыть двери… Наконец она освободилась, заехав назойливому курьеру локтем по рёбрам, – и тут же налетела на незнакомого крепкого парня с фонариком.
– Выходите! – рявкнул парень. – Выходите, они по вагонам бегают!
Юля в ужасе его оттолкнула, а он возмущённо замахал фонариком:
– Дура, что ли?! Да люди мы, люди! Пассажиры, мать твою! – и ругнулся так многоэтажно, словно именно это должно было доказать его неоспоримую принадлежность к роду человеческому.
И они, сбившись в кучку, испуганно держась друг за друга, выполнили просьбу шипящего голоса – вышли из вагона.
Вокруг робко мигали другие фонарики – не настоящие, как у парня, который шёл впереди, а телефонные. Узкие лучи, дрожа и перекрещиваясь, высвечивали облицованные мрамором колонны, лепнину, массивные позолоченные гербы Советского Союза на стенах. Это определённо была какая-то станция, но Юля, коренная москвичка, её не узнавала. Что-то в ней было от “Арбатской”, что-то от “Таганской” или “Павелецкой” – богато отделанная, помпезная, ещё тех времён, когда метро задумывалось как бесконечная анфилада подземных дворцов.
Под ногами, мучительно нывшими в проклятых испанских сапогах, отчётливо похрустывало.
– Не смотри лучше, – посоветовал Сашка, да Юля и сама не стала бы смотреть, если бы он не влез, но тут из инстинктивного духа противоречия всё-таки бросила быстрый взгляд на пол. И успела заглянуть в густую тьму глазниц подсвеченного чьим-то фонариком черепа.
Пол был усыпан, буквально выстлан костями. Среди них валялась обувь, блестели металлические пуговицы, треснувшие очки, часы… наручники, громоздкие наручники, совсем не похожие на те лёгкие серебристые браслеты, которые показывают в кино. Кто-то споткнулся о гнутую каску странной формы, и она перевернулась.
– Метростроевская, – шепнул Сашка. – У меня дед метростроевец был.
– К выходу, все идём к выходу, – учительским голосом сказала женщина в длинном плаще. – Да не разбредайтесь вы! – рявкнула она на чуть отставшую юную парочку – охромевшая девчонка остановилась передохнуть, а мальчик ждал её, разглядывая висевший у них над головой герб – толстенные колосья, увитые лентами, перекрещённая серпом и молотом полусфера земного шара…
Герб, лязгнув, шевельнулся и начал разворачиваться и выламываться из стены, расправляя связки колосьев, которые превратились в тяжёлые мощные крылья. Огромной золотой птицей он спикировал на растерявшуюся парочку, развернулся окончательно, утратив всякую узнаваемую форму, – и сомкнулся вокруг них. Быстро и мерно заработал серповидный клюв, проламывая вопящие головы. Гербовая птица взмыла обратно на своё место и снова свернулась, с треском трамбуя внутри ещё живую добычу. Между колосьями застряли подёргивающиеся пальцы, по лентам стекала кровь.
Пассажиры плотным гуртом рванули к выходу. Бежали молча, не останавливаясь, не вглядываясь в шуршащую и цокающую тьму – там шевелились какие-то силуэты, сгустки и влажно посверкивали голодные глаза.
Выхода со станции не было. Вместо эскалаторов, охраняемых бдительной служительницей в будке-“стакане”, или лестниц, или чего угодно, ведущего наверх, к людям, свету, автомобилям, в шумный городской мир, – вместо всего этого была глухая стена, украшенная сверху богатой лепниной: яблоки, груши, виноград, слишком налитые, слишком круглые, вздувшиеся на стене белыми опухолями дары сельского хозяйства. Учительница в длинном плаще била, царапала в остервенении холодный мрамор, цеплялась ногтями за неглубокие выщерблинки, по которым было понятно: кто-то уже много-много раз бился и царапался здесь до неё.
– Ничего, с другой стороны посмотрим! – бодрился парень с фонариком.
– Там то же самое, – прошептала учительница и прильнула к мраморной плите щекой, как безутешная вдова. – Неужели вы не понимаете, что там то же самое…
– Тогда в туннель! Мы же сюда как-то приехали! Значит, и выбраться можно.
И парень решительно направился назад, к хвосту застывшего у перрона поезда, топча хрупкие останки прежних посетителей безымянной станции.
– Вот, мужик, – одобрил и побрёл за ним пьяный дядя, нетвёрдо державшийся на ногах. – Муж-жик, дело говорит…
Как его до сих пор не сожрали, равнодушно удивилась Юля, он же даже не видит, куда идёт, вон чуть в колонну не врезался…
Из темноты потолка, до которого не доставали лучики слабого света, выхлестнулся серый полупрозрачный жгут, обхватил пьяного за шею и вздёрнул наверх.
– Ты чего, а? – прохрипел мужик, уцепившись рукой за гибкую петлю. – Слышь, чёрт гунявый…
Жгут обвился вокруг его головы и молниеносно утянул во тьму.
– Бегите, скорее! – запаниковала учительница, но тут непобедимый пьянчуга свалился обратно.
Теперь он был внутри какой-то гибкой живой клетки, свитой из всё тех же полупрозрачных жгутов толщиной с человеческую руку. Несколько нитей потоньше впились ему в живот и в шею, и было видно, как по ним, словно по стеклянной трубочке, которой берут кровь из пальца, ползёт густо-красное.
Мужик уставился прямо на Юлю и заулыбался, пуская слюни:
– Ра-ра… Ра-ра-ра!..
Юля прижалась к курьеру Сашке, такому сильному, спокойному – вокруг все кричали, разбегались в стороны, а он остался, с ней, оцепеневшей, остался, не бросил, – и заплакала:
– Пойдём, пойдём, Сашенька, ну пожалуйста, ну пойдём…
Осторожно ощупывая фонариками темноту перед собой, пассажиры двигались к хвосту поезда. Юле то и дело мерещилось, что откуда-то доносится разудалое “ра-ра”, и она всё крепче прижималась к Сашкиному боку. Ноги совсем онемели, глаза слипались от усталости. Мы корм, думала Юля, мы корм, нас привезли сюда для того, чтобы эти твари, не имеющие ни названия, ни облика, ни права на существование, нас сожрали. Поезд – гремучая банка, а внутри – свежие мясные консервы, сонные, пьяненькие, тёпленькие… Они заждались, проголодались. Корм им привозят сюда годами, десятилетиями. Наручники, те громоздкие старые наручники среди костей… Вы приговорены к высшей мере наказания и будете съедены неведомой станцией без названия. Юля будто услышала равнодушный голос, зачитывающий этот бредовый приговор, и подумала: боже, я схожу с ума. Может, эти штуки газ какой-то выпускают или пыльцу… чтобы мы поспокойнее стали. Кто они, господи, кто они, откуда они здесь, зачем, как?! Саша вёл её под локоть, и она брела вперёд, стараясь не наступать на устилавшие пол кости.
– Помогите! – позвали откуда-то справа. Лучи метнулись на голос.
Это была бабуля в платке, из тех, кого зовут метробабками, кто нависает укоряющим коршуном над притворно спящим молодняком. Даже сумка-тележка валялась рядом, опрокинутая, беспомощно воздевшая кверху колёсики.
Какими-то изломанными, многосуставчатыми шипами-щупами бабуля была пригвождена к мраморной колонне. Один из шипов, торчавший у неё прямо из бока, лениво шевелился.
Все дружно отпрянули – подальше от старушки, поближе к поезду. Было понятно, что бабуле конец, что пытаться помочь ей бессмысленно – подойдёшь, и тебя заодно сожрут. Может, её и вывесили тут напоказ как приманку, специально, пробормотал рядом с Юлей сутулый мужичок, на вид – работяга, пальцы, неловко держащие телефон – во въевшемся машинном масле.