Бабуля подняла заплаканное лицо – курносое, круглое лицо будто в одночасье постаревшей деревенской девчонки. Она, кажется, всё уже поняла. Что-то внутри у неё дёрнулось, она всхлипнула со стоном, а Юля услышала отчётливый костяной хруст.
Сашка потянул её дальше, опомнились, двинулись вперёд остальные, и пожираемая бабуля осталась позади, во тьме, – когда солидно одетый азиат не выдержал и бросился к ней.
– Не надо! – закричали ему.
Бабуля встрепенулась, бледные губы изогнулись в слабой улыбке – и шипы, торчавшие из её тела, проткнули сердобольного иностранца. Он молчал, только глухо охнул в самом начале. Бабуля глубоко вздохнула, выпрямилась – и он стал стремительно усыхать и желтеть. Словно кровь, мясо, жир, всё то мягкое и питательное, что наполняет человека, уходило из него, перекачиваемое в тело старухи, которая, наоборот, розовела, наливалась, молодела…
Хорошенькая раскосая девочка с блестящими чёрными волосами выскользнула из бабкиного пальто, ставшего для неё огромным, как палатка, спрятала под нежной смуглой кожей шипы, рассыпчато засмеялась – и скрылась в темноте, топая новенькими круглоносыми ботиночками.
– Это что? – дёрнулась на короткий звонкий смех за спиной Юля. – Там что, ребёнок?
– Нет, – Сашка обнял её, сжал локоть покрепче. – Никого там нет, иди, иди…
Когда они наконец спустились на рельсы, поднялся ропот: все читали или слышали, что где-то есть ещё один рельс, контактный, который может убить током, но никто не знал, где именно он проходит. На перроне, совсем рядом, зашебуршилось, заклацало, и люди поспешно отступили в туннель, решив, что на данный момент смерть от удара током – не самый худший вариант.
Юля брела вперёд, постоянно за что-то цепляясь тонкими каблучками. Один уже сломался – точнее, надломился и шатался, как молочный зуб. В детстве Юле нравилось самой расшатывать эти бескорневые, несерьёзные зубики – было в той слабой, такой же несерьёзной боли, с которой отдавала их десна, что-то приятное.
А ещё Юля тогда верила, что в туннелях метро водятся крысы размером с собаку, и огромные тараканища, и слепые подземные звери, вроде кротов, которые не знают, как они выглядят, и никто не знает. Ковыряя потихоньку очередной зуб, пока мама не видит (а ну прекрати, руки же грязные!), маленькая Юля жадно вглядывалась в бегущие за окном вагона провода, то сливающиеся в один, то разбегающиеся паутиной по тёмной стене, и надеялась: а вдруг сейчас она, именно она увидит их, тайных обитателей метро…
Сзади послышался тяжкий механический вздох, потом скрежет, и вспыхнули слепящие огни, в которых сразу растаяли жалкие лучи фонариков.
– Поезд!..
В стеклянной капсуле задней кабины сидел всё тот же состоявший из тьмы машинист и белоснежно улыбался – широко, от уха до уха.
Поезд ещё раз вздохнул, будто недовольный тем, что его разбудили, – и двинулся в туннель. Люди заметались в столбах света, как мотыльки: и решительный парень с фонариком, оказавшийся совершенно лысым, и любитель суши, и учительница, и пахнущий машинным маслом работяга, и другие, те, кого Юля смогла разглядеть только сейчас. Лица у всех были одинаковые, стёртые страхом, с тёмными ямами кричащих ртов.
И теперь было видно, что туннель метрах в пятнадцати от них тоже заканчивается стеной – глухой, надёжной серой стеной.
Юля посмотрела снизу вверх на курьера Сашку, а тот еле заметно, краешками губ улыбнулся ей и кивнул:
– Беги. Главное, не останавливайся. Беги, Юль.
И все побежали, толкаясь, сшибая друг друга, не думая уже о том, где спрятался коварный контактный рельс, ни о чём вообще не думая. Побежали к крепкой холодной стене, об которую их должен был размазать в питательный фарш набирающий скорость поезд. В его торжествующем грохоте не было уже слышно ни криков, ни топота, ни стонов – люди падали и бежали друг по другу. Последнее, что заметила Юля, – лежавшая между рельсами учительница, затоптанная и неподвижная, а там, где воротник серого плаща открывал её голую шею, – наливающаяся кровью вмятина от чьего-то тонкого острого каблука. А потом туннель, поезд, люди, стена – всё слилось в плывущее перед глазами багровое марево…
Юля очнулась от того, что курьер Сашка тряс её за плечи, шлёпал по щекам. Они были в каком-то узком, пыльном, тёмном лазе, к одной из стен которого Юля привалилась спиной.
– Ну вот, – выдохнул Сашка, и облако давно не тревоженной пыли заплясало в узкой полоске света. – Дед говорил, в туннеле всегда ходы есть. Хорошо, я дверь заметить успел.
– А остальные? – с трудом шевельнула губами Юля.
– Зазор в полметра оставался, кого б я ещё втащил, – и Сашка чихнул.
– Саш… Саш, что это, а? Кто они? Как? Зачем нас к ним, а? Кто они, Са-а-аш?..
– Дед рассказывал, пока метро рыли… много всякого навыкопали, – в перерывах между чихами говорил Саша. – И всяких… они тут жили, а их потревожили… народу тогда полегло… только скрывали, конечно.
– Идём, – Юля выпрямилась, её повело в сторону, снова понеслось, кружась, багровое марево перед глазами. Но она справилась, встала твёрдо на онемевшие ноги. – Надо… надо идти. Надо всем рассказать… про станцию, про людей…
Сашка перестал чихать и, как до этого, придержал её за локоть:
– Так кому надо, те в курсе. Понимаешь, их тут специально заперли. И корм по графику возят. Чтоб не оголодали и наверх не ломанулись. Но кое-кто, конечно, выбирается. Машиниста вот выпускают, он самый цивилизованный, даже говорить умеет. А другие сами вылезают, потихонечку. И даже в городе живут. Осторо-ожненько так. Незаметненько.
Юля, чувствуя, как леденеет кончик носа, смотрела во все глаза на Сашку. На курьера Сашку, который работал у них в офисе – сколько, два года уже, три? Он хвастался, что изъездил всю Москву, чуть ли не каждую улицу знает. В курилке над ним как-то стали подшучивать, спросили, сколько москвичек он уже перепортил и где самые красивые живут. А Сашка тогда сказал, что на севере девушки самые нежные. Не красивые. Нежные.
Юля никогда не обращала внимания на то, какого цвета у Сашки глаза. А глаза были чёрные, тусклые.
– Ладно, всё, Юль, не плачь уже. Зато какой фуршет сегодня был, а? Помнишь, сколько ты всего съела? А я помню. Сёмга, салат, рулетики… шампанское, – Сашка сладко улыбнулся.
– У тебя же дед, – тупо пробормотала Юля. – Метростроевец. Был.
– Был дед, – с готовностью кивнул Сашка. – Тоже такой, знаешь, упорный, шустрый. Бегал всё, бегал. Только я догнал. Я ж, Юль, вроде как… приёмный.
Сашкино лицо приблизилось вплотную, Юля почувствовала его жадные горячие руки на своём теле.
– А тебя, Юлечка, я для себя припас, – любовно оглаживая её, шепнул Саша. – Ты… ты самая нежная.
И распахнул ощетинившийся многорядьем зубов огромный рот от уха до уха.
Денис ДрагунскийВсё прочее и литература
Александр Фадеев ехал изменять жене. Первый раз за шесть лет совместной жизни. Ну, что значит – первый? Бывали мелкие случаи. Одноразовые. “Нечаянности впопыхах!” – говорил Фадеев, цитируя Пастернака.
Придирчивый читатель, конечно, спросит: как это Фадеев, застрелившийся в 1956 году, мог цитировать стихотворение, опубликованное в 1957-м? На это я бы ответил: они оба жили в писательском дачном посёлке Переделкино, это раз; опубликовано в 1957-м – не значит, что тогда же и написано, это два. Это стихотворение могло быть написано двумя или тремя годами ранее, поэтому не исключено, что Пастернак читал его Фадееву и самая первая строка – “Во всём мне хочется дойти до самой сути” – глубоко запала в душу главноначальствующего советского писателя. Тем более что поиски “самой сути” сильно беспокоили Фадеева в его последние годы – и в итоге привели его к самоубийству. Но не в том дело.
А дело в том, что на вопрос придиры-читателя я засмеюсь и сам спрошу: ну неужели на свете был только один Фадеев Александр? Да их просто куча. И среди них – сравнительно молодой Саша Фадеев, сотрудник НТС.
“Да что он, этот автор, нарочно, что ли? – скажет образованный читатель, особенно в возрасте «шестьдесят плюс». – Разве ж мы, которые ещё застали СССР, расцвет застоя… Разве ж мы не помним, что НТС – это Народно-трудовой союз, главная русская заграничная антисоветская партия?”
Да ладно вам! У них свой НТС, у нас свой. Не слишком толстый, но зато ежемесячный журнал “Народное творчество и самодеятельность”.
В этом журнале Саша Фадеев – выпускник филфака, вдобавок проучившийся три года в Литературном институте, – заведовал отделом поэзии, отвечал в основном за бардов, то есть за гитарную песню у костра, а также за областные конкурсы поэтов-самоучек. Вот и сейчас он собирался ехать в Калинин, то есть в Тверь. Вернее, под Тверь, на летний праздник туристской песни. Ехали вчетвером – он, корреспондент, фотограф и ещё зам главного – так, проветриться. “Лето, Волга, костёр-гитара-палатки-девочки!” – широко и искренне улыбаясь, объяснил он Саше. Ну а что? Имеет право, он же подписывает командировки, вот сам себе и подпишет. Кстати, он был на годик моложе Саши, и никакого журнального опыта. Замом главного пришёл из ЦК комсомола, по звонку со Старой площади; Саша сам метил на это место после ухода старика Кривицкого – но тут не поспоришь. Саша сделал над собой некоторое усилие, чтобы не возненавидеть его; кажется, удалось. Поэтому он ответил ему точно такой же улыбкой – с оттенком даже некоторого братства по распутству – и прищёлкнул пальцами. Но хлопать по плечу не стал: пока ещё не те отношения.
Командировка планировалась на пять дней, включая выходные: в пятницу отъезд, в среду назад. Смешно сказать, но Саша толком не знал, как они поедут – автобусом или на поезде, кто отвечает за билеты, какая будет гостиница, питание и всё такое. В ответ на расспросы жены он отвечал: “Это не моё дело. Я знаю, что мне надо быть в редакции в пятницу в три часа дня, а там меня отвезут на вокзал или я не знаю куда – в общем, доставят сначала туда, а потом обратно. Остальное меня не касается!” Вот такой у него был стиль жизни: без лишних забот.