– Талон? – Саша поднял брови.
Кажется, он не пробивал талона. Но убалтывать девушек – особенно таких, с виду простеньких, но с туманными глазами, – он умел.
– Зиу-зиу-зиу! – вдруг запел он. Она вздрогнула и чуть наморщила лоб. А он спросил: – Вы знаете, что это такое? Нет? Ай-ай-ай. Этот ваш троллейбус называется ЗИУ. ЗИУ-шесть. Или ЗИУ-пять? А вы знаете, что это значит? – И, не дожидаясь ответа, затараторил: – ЗИУ означает завод имени Урицкого. Расположен в городе Энгельсе. На другой стороне Волги, если жить в Саратове и смотреть через реку. То есть на левом берегу. Вы не были в Саратове? Ай-ай-ай. А раньше город Энгельс назывался Покровская слобода. Вы, конечно, читали Льва Кассиля, “Кондуит и Швамбрания”? Действие происходит как раз в Покровской слободе. А кто такой Урицкий? Ого! Урицкий Моисей Соломонович! Весь Петроград трепетал от этого грозного имени! Начальник петроградской чека! Один его росчерк – и к стенке! Но нашёлся юноша, почти мальчик, поэт. Лёня Каннегисер. Леонид Акимович. Сын знаменитого инженера и директора судостроительных заводов Акима Каннегисера. Мальчик Лёня писал смешные трогательные стихи. “Есть жар, воспитанный в крови и не идущий сердца мимо, и роза милая любви от увядания хранима”. Кстати, его любила Цветаева. Не фиг собачий. Такая зря не похвалит.
Саша болтал, слегка взмахивая рукой и поглядывая на контролёршу: как впечатление? В юности это называлось “давить девушку интеллектом”. Она рассеянно кивнула. Он продолжал:
– Мальчик Лёня ждал грозного Урицкого в подъезде. В парадной, как говорят в Ленинграде. То есть в Петрограде. Всадил пулю ему в сердце и уехал на велосипеде. Конечно, тут же поймали, арестовали-расстреляли. И забыли. А в честь Урицкого назвали сотни площадей и улиц по всей стране, а также заводы и фабрики. Вот и троллейбусный завод в том числе.
– Понятно, – вдруг сказала контролёрша. – Урицкий был еврей? И этот Лёня еврей?
– Да! – удивлённо кивнул Саша. – А что?
– А вы, наверное, тоже еврей?
– Ха-ха! – сказал он. – О нет! Меня зовут Александр Фадеев. Вам вообще что-то говорит это имя?
– У меня в квартире сосед, Фадеев Сан Саныч, старый уже, – сказала она. – И ещё одна тётенька, Марина Иванна. Всю дорогу ругаются. Тяжело в коммуналке на самом-то деле… – она вздохнула.
Он встал и придвинулся к ней близко-близко. Другая жизнь стояла перед ним. Рыжая и чуть конопатая около носа и на скулах, Саша рассмотрел. И чёрные точечки рассмотрел на серо-зелёных радужках. Её глаза не отпускали его взгляда. Затягивали, как омут. Странное дело: у Дунаевой почти чёрные глаза со светлыми искорками, а у этой – наоборот.
Он перевёл дыхание и почувствовал, что другая жизнь вдобавок ещё и пахла совсем по-другому. Это вам не духи “Диорессанс” или “Нина Риччи”, не спрей и не “шарик”, ну или чем там душилась или освежалась его жена и вообще знакомые женщины, включая ту же Дунаеву. Ничего подобного. Нет, не пот, не заношенное белье. Чистая природа. Божественно непристойный запах. Саша помнил: много лет назад, в деревянном домике в Сокольниках, торопливые ласки – и вот так пахли пальцы – да, именно его собственные пальцы – после бесстыжих объятий и прикосновений.
– Давай сделаем так, – сказал Саша. – Скажи мне адрес. И когда у тебя смена кончается. Я приеду.
– Уже кончилась, – сказала она.
– Тогда поедем вместе.
– Женатый, небось?
– Наплевать. Разведусь.
– Чем докажешь? – она перешла на “ты”.
– Вот бельё, носки, зубная щётка! – Саша расстегнул сумку. – Я из дому убежал, если хочешь знать. И вдруг тебя встретил.
– Влюбился?
– Допустим.
– Нет, ты честно скажи!
Он обнял её, притянул к себе. Слава богу, в троллейбусе никого не было. Её напарница ругалась с каким-то безбилетником в дальнем конце вагона. Пока ехали, он рассказал ей о себе – где учился, кем работает, – но её особо не расспрашивал.
Она жила на Пироговке, ближе к концу, напротив новой клиники, в задрипанном доме – дешёвый советский конструктивизм. Жуткая лестница со щербатыми ступенями, хилые перила. Слава богу, третий этаж. Вход в квартиру был через кухню.
Соседка, приземистая двужильная старуха с короткой пёстро-седой стрижкой, тут же вышла из своей комнаты. Закурила крепкую папиросу и звонко бросила горелую спичку в пустую консервную банку на подоконнике.
– Нового привела? – цыкнула зубом и выпустила дым.
– А вам, Марин Иванна, завидно? – нагло парировала контролёрша.
Смешно, но Саша так пока и не знал, как её зовут.
– Не вздумай ночевать оставлять! – сказала соседка. – Участковому позвоню. Без прописки только до одиннадцати.
– Нам хватит! – ещё наглее сказала контролёрша.
Саша обмирал от восторга, глядя на её талию, плечи, сильные руки и рыжие патлы, и ждал только, когда она позовёт его в комнату.
Старик сосед показался в кухне. Очень высокий, с крупным благородным лицом и седым зачёсом. Протянул Саше руку:
– Фадеев, очень приятно.
– Я тоже… – чуть смутился Саша.
– Бывает! – засмеялся старик. – А на эту, – он двинул плечом в сторону соседки, – внимания не обращайте. Обижена советской властью и срывает зло. А у самой муж террорист и двойной агент. Расстрелян по приговору.
– Его реабилитировали! – гневно возразила старуха.
– Всех реабилитировали! – хохотнул старик, уселся на табурет и вытащил из кармана пижамной куртки небольшую книжицу в мягкой обложке. – Ну-с, почитаем, что там про нас клевещут… Интересуетесь, уважаемый однофамилец?
Саша с ужасом увидел название журнала: “Посев”. И внизу страшные буквы: НТС – то есть Народно-трудовой союз. За такое чтение – три года запросто. Кто этот старик? Провокатор на работе? Или отставной гэбист в маразме?
– Застрелись! – крикнула старуха, загасила папиросу под краном и выбежала из кухни.
– Хорош скандалить! – контролёрша взяла Сашу за руку и повела к себе.
Саша сидел на кровати и смотрел, как она переодевается. Надевает что-то нарядное и даже модное. Брызгается польскими духами. Бусики на шею, браслет на руку. И ещё колечко с лиловым камешком.
– Нравлюсь? – спросила она.
– У вас должны быть курсы водителей, – сказал Саша. – Можно устроиться? Возьмёшь меня к себе?
– Зачем? Ты что? Не надо! Я так хочу сбежать оттуда! Это ты возьми меня к себе. Устрой в свой журнал. Секретаршей. Я умею на машинке, у нас в школе была практика… Я книжки читать люблю…
Саша ещё раз посмотрел на неё. Никакого сравнения с тем, что было в троллейбусе. Всё такое миленькое и хорошенькое, стройненькое, и славненькое, и даже умненькое. Кошмар.
– Талон! – повторила она в третий раз. – Вы что, уснули, товарищ?
– Ах да, да… Простите.
Саша вытащил из кармана прокомпостированный талон.
Контролёрша посмотрела этот маленький серый прямоугольник на свет, убедилась, что талон пробит правильно. В этом троллейбусе, этим компостером. Не глядя вернула его Саше.
– Благодарю, – сказал он.
Она не ответила.
Сошла вместе со своей напарницей на следующей остановке.
“Литература, литература, – думал Саша Фадеев. – Кругом одна литература. И мечты переменить судьбу – тоже литература, и не самого первого сорта”.
Но насчёт Дунаевой он ещё не решил. Осталось шесть остановок.
Ася ВолодинаИнтервал
– Слушай, мы поедем на МЦД.
– Зачем?
– Затем. Так удобнее, всего одна пересадка.
– На метро проще.
– Ничего не проще. Там две пересадки, а на МЦД одна.
– Ну, у нас поезд.
– По времени то же самое. Чуть-чуть дольше.
– Не знаю, Ань.
– Я знаю. Мы едем на МЦД. Я на работу всегда так езжу.
– Ой, ну и сколько ты там на неё ездишь?
– Ну, раз в неделю, ну и что. Это же не значит, что я не работаю.
– Не значит.
– Или что, ты хочешь сказать, раз я работаю из дома, то и не работаю вовсе?
– Ань, я ничего такого не говорил.
– Ну конечно. Только что сказал. Я всё поняла.
– Ты опять додумываешь, как и всегда.
– Ты всегда так говоришь.
– Потому что ты всегда додумываешь?
ОСТОРОЖНО! ДВЕРИ ЗАКРЫВАЮТСЯ. СЛЕДУЮЩАЯ СТАНЦИЯ – “ГОВОРОВО”.
– Мы едем до “Минской”, не до “Парка Победы”, ты понял?
– Да понял я, понял. Можно я музыку свою послушаю?
– А не меня?
– Ань.
ОСТОРОЖНО! ДВЕРИ ЗАКРЫВАЮТСЯ. СЛЕДУЮЩАЯ СТАНЦИЯ – “ОЗЁРНАЯ”.
– Дим, а ты точно кошку не закрыл?
– Что?
– Дим, ты кошку проверил перед выходом? Вдруг она в кладовку опять залезла?
– Да зачем бы ей туда залезать?
– Она же любит влезть куда ни попадя и застрять там.
– Напоминает кого-то.
– Когда такое было?
– Когда всегда.
ОСТОРОЖНО! ДВЕРИ ЗАКРЫВАЮТСЯ. СЛЕДУЮЩАЯ СТАНЦИЯ – “МИЧУРИНСКИЙ ПРОСПЕКТ”.
– А вдруг она там осталась всё-таки?
– Ну и осталась, так ей и надо.
– Ей страшно вообще-то!
– Завтра твоя Даша придёт всё равно.
– Так то завтра. Ты куда это?
СТАНЦИЯ “МИЧУРИНСКИЙ ПРОСПЕКТ”. ПЕРЕХОД НА БОЛЬШУЮ КОЛЬЦЕВУЮ ЛИНИЮ.
– По привычке. БКЛ же.
– На работу собрался, что ли?
– Ну да, я-то каждое утро езжу.
– Мы до “Минской”, помнишь?
ОСТОРОЖНО!
– Да помню я, помню.
ДВЕРИ ЗАКРЫВАЮТСЯ!
– Ань, я музыку послушаю?
– А то меня потом три дня слушать, да?
– Да, вообще-то.
– Испытание?
– Да, вообще-то.
СЛЕДУЮЩАЯ ОСТАНОВКА – “РАМЕНКИ”.
– Дим, а почему мы в универский ботсад не ходим?
– Что?
ДЛЯ ВАШЕЙ БЕЗОПАСНОСТИ ДЕРЖИТЕСЬ ЗА ПОРУЧНИ.
– А почему мы в ботсад не ходим? Сто лет там не были. Почему бы не сходить?
– Ну давай сходим, как вернёмся.
– Так уже погода испортится. Это последние тёплые дни.
– Ну, ты сама захотела уехать.