– Слушай, тут такое дело, – говорит мужчина Вадиму. – Я дико попал. Прилетел в командировку и всё потерял, кроме телефона. Капец. Уже три дня тут кукую. Не скинешь, сколько не жалко?
Вадим сочувственно улыбается, но сочувствие относится не к человеку, оказавшемуся в затруднительной ситуации, а к легенде такого тупого развода. Сейчас телефон страшнее потерять, чем билет и паспорт. Тем более командировка – звонишь на работу, звонишь принимающей стороне – выручат. Вадиму даже лень разоблачать ложь, он только отмахивается и показывает мимикой: “Ты чего, я ж не совсем идиот”. Но попрошайку жест и мимика Вадима не слишком огорчают, очевидно, это всего лишь очередной эпизод его дневной смены, и кто-нибудь всё равно пожалеет и не задумываясь скинет денег якобы на авиабилет, или гостиницу, или на что тот попросит. Он деловито интересуется у Вадима:
– Сиги не будет?
Вадим показывает в сторону высокой урны, вокруг которой толпятся курильщики, все как один втыкающие в экраны смартфонов между делом. Попрошайка удаляется.
В городе Вадима тоже есть подобные персонажи. А точнее, женщина, которой не хватает на электричку до Каменска-Уральского. Год уже не может уехать, бедная. И Вадим уже помнит её в лицо – и она его.
Тут ему по ноге проезжает ролик чужого чемодана, он грустно смотрит вслед торопливой девушке, которая и на секунду не останавливается, а бежит куда-то, только длинные волосы развеваются. Вадима озаряет, что губка для обуви забыта дома, и он слегка шипит от досады, втягивая воздух сквозь сжатые зубы, и его взгляд, ненадолго направленный в сторону, куда подалась торопливая девица, уже не печальный, а больше неприязненный. Народу вокруг полно, все большей частью озабочены тем, как побыстрее добраться до дома, глаза, которые видит Вадим, пока смотрит на людей, полны тем же неудовольствием, что и у Вадима, будто всем им потоптались по ногам. “Наступи, а то поссоримся”, – сама собой всплывает в голове сценка из “Ералаша”.
Вадим вздыхает и мысленно шутит: “Зато не поссорились”. Он катит за собой чемодан, но тут об этот чемодан кто-то спотыкается, и Вадим складывает ручку, ведёт чемодан слева от себя, как собаку. Сам наезжает себе на ногу, касается краем штанины и понимает, что и щётка для одежды тоже осталась на полочке возле входной двери в квартиру за две тысячи километров отсюда. “Как всё, однако, грустненько”, – размышляет Вадим, притом что на самом деле никакой грусти не чувствует. Ему нравятся серый асфальт и небо цвета жёваной промокашки, здоровенная наружная реклама какого-то автомобиля, толкотня.
Почему-то большинство людей стремятся к такси, а на автобусной остановке довольно пустынно, как и в автобусе. Вадим оплачивает поездку, ставит чемодан на полку для багажа, садится неподалёку, хотя там такие вещи, что, если всё исчезнет разом, только легче станет передвигаться, разве что неловко будет перед завтрашними соседями по самолёту: всё же человек в чистой рубашке и в ношеной разительно отличаются, когда сидят рядом с тобой два с половиной часа бок о бок, и чистого соседа вроде бы и совсем нет рядом, зато потасканный ну прямо может довести до печали, особенно когда поверх нестираной одежды бахнуть дезодорантом.
Когда автобус трогается с места и покидает территорию аэропорта, взгляду открывается пейзаж окраины, ничем не отличимый от того, что можно наблюдать на въезде в крупные города по всей России. Знакомая архитектура автомоек, автосервисов, складов, заправок, гаражей. Все здания приземистые, расписанные объявлениями масляной краской. Из-за того, что здания вокруг невысоки, небо тоже кажется ниже, чем оно на самом деле. Эту иллюзию не разрушает даже взлетающий, всё более уменьшающийся самолёт.
Вадим слегка беспокоится, но не о том, что пропустит остановку, а что выйдет раньше, как в прошлый раз, и придётся ждать следующего автобуса. Он прислоняется головой к стеклу. Автобус идёт мягко, так бы и уснуть тут же. Вадиму жаль, что ехать от силы полчаса. Ему тут нравится. Так бы ехал и ехал.
Его клонит в сон, кресло тут гораздо удобнее любого из тех, что можно найти в любом из самолётов, в которых ему доводилось летать. Вообще, любое сиденье, где бы то ни было, если разобраться, удобнее самолётного. Ехать почему-то всегда уютнее, чем лететь, даже если кидает с кочки на кочку. А про поезда и говорить нечего. В поездах Вадим всегда спит, как бы ни длинна была дорога. Однажды он двое суток проспал так на верхней полке с перерывами на попить и на туалет, а потом, когда заселился в гостиницу вечером, ещё и вырубился на всю ночь до утра.
У немногочисленных пассажиров, похоже, такое же настроение. Мужчина в кресле через проход, девушка, прислонившаяся плечом к поручню и равнодушно что-то листающая в смартфоне, кучкующаяся семья из отца, матери и трёх детей – все молчат. То и дело бросая взгляд то на мужчину, то на семью, то на девушку, Вадим пытается угадать, кто местный, а кто приехал ненадолго, но очень скоро бросает эту затею, понимая, что Шерлок из него никакущий.
И тут же, как бы из жалости к Вадиму, мужчина берёт трубку и начинает разговор. В его речи слышатся характерные “а”, как у девочки из фильма “Необыкновенные приключения Карика и Вали”, который Вадим месяц назад смотрел с младшей дочкой. Вадиму лень улыбаться, но внутри мозга возникает что-то вроде позыва к улыбке, и этого хватает, чтобы Вадим удовлетворённо сощурился.
Постепенно вокруг становится всё больше многоэтажек спального района с продуктовыми на первых этажах, те сменяются новостройками или похожими на новостройки многоэтажками. Автобус поворачивает к автостанции, все потихоньку выходят, выходит и Вадим. Оглядывается. Читает “Ховрино” над входом на станцию метро. Он рад, что приехал куда нужно, хотя место, где остановился автобус, не выглядит так, будто нужно кому-нибудь. Дома стоят в отдалении и от автобусной остановки, и от метро. Ландшафт тут ровный, как в степи. Вокруг благоустроено и при этом малолюдно. Можно легко представить, что вся улица с её дорогами, строениями, автостанцией и метро появилась тут на пустом месте минут двадцать назад и люди ещё не успели набежать в дома и на остановки.
Он толкает плечом дверь станции, спускается под землю, покупает карточку в автомате. Между оплатой проезда и тем, когда карточка вываливается, следует некоторая заминка, и Вадим успевает пофантазировать, что было бы неплохо, если бы, кроме проездных, билетная машина вываливала бы наружу какой-нибудь сувенир, типа брелка с маскотом станции или что-то такое. Сразу же забывает об этой идее, пока проходит турникет.
На перроне просторно и пустынно, Вадим даже озирается, убеждаясь, что он на станции не одинок. Обычно он опасается, что уедет не в ту сторону, а тут всё просто, Вадим находится одновременно и на конечной, и на начальной остановке, так что беспокоиться нечего, да ещё и состав уже шумит в тоннеле, остаётся лишь сесть в пустой вагон и спокойно проехать шесть остановок. Он улыбается, пока едет, потому что вспомнил, как, будучи в Москве с отцом, когда был ещё лет шести-семи, так впечатлился подземным поездом, что заставил папу прокатиться по нескольким направлениям, и на это, наверное, полдня ушло, и тогда Вадиму казалось, что отцу тоже весело. Из тех поездок Вадим запомнил фонтан на ВДНХ, красный гранит нескольких станций (из-за чего его детскому воображению представлялось, что где ни выйди, а всё равно попадёшь на Красную площадь, а то и прямо в Мавзолей), длинные эскалаторы, которые тогда в стране мало где можно было встретить, а сейчас везде полно. Долго у него среди детских ценностей, вроде редких фантиков, значков, шоколадных обёрток, лежали несколько жетонов – и до сих пор где-то валяются, что интересно. Надо будет поискать. “Найти, убрать и снова о них забыть”, – думает Вадим.
На “Динамо” он снова выбирается на белый свет, смотрит в телефон, прикидывая, опаздывает или нет, хотя и знает, что не опаздывает. Здесь уже не так тихо и сонно, из-за чего Вадим чувствует себя бодрее, но всё же хочется кофе, но он думает сначала добраться до места, а там уже искать, где купить американо. Но сама мысль о картонном стаканчике с пластиковой крышкой заставляет его двигаться шустрее. С улицы он сворачивает прямо в парк, минует его. Вроде бы и не торопится, но невольно обгоняет менее расторопных прохожих. Мимо него, в свою очередь, проносятся бесшумные, как ангелы смерти, самокатчики и велосипедисты – курьеры и просто стремительные безумцы, и, когда один из таких шоркает своим плечом о плечо Вадима, Вадим мысленно обзывает самокатчика словом, созвучным слову “карбонат”, только с “е” на месте “кар”. И мысль эта не злобная, а просто констатация факта.
После парка – пейзаж, совершенно схожий с родным Уралом, полная иллюзия, что оказался где-то в районе “Таганского ряда”, где так же непонятно, как тут переходить все эти уличные узлы и бантики, чтобы не угодить под колёса; всё в жилой советской застройке, витринах будто из 1975 года, вывесками времён миллениума, пылью как в Челябинске и лужами как в Нижнем Тагиле.
Ненадолго выглядывает солнце. Вадим как раз идёт мимо трёх металлических гаражей, раскрашенных в зелёный и синий, он чувствует запах тающего снега, нагревающегося под солнцем металла, ржавчины, мокрой земли, поворачивает налево, и теперь уже становится понятно, что тут где-то пекарня или вроде того, и точно – сразу за магазином одежды пиццерия. “Вот тут кофе можно взять, если что”, – прикидывает Вадим.
После пиццерии – библиотека, и Вадим останавливается у двери, сомневаясь, что нужно заходить прямо сейчас, – в запасе у него ещё часа полтора.
Словно почувствовав сомнения Вадима, звонит телефон. Это библиотекарь, которая должна его встретить, раздеть, напоить чаем. Судя по голосу, она куда-то бежит по улице.
– Здравствуйте! Вы где? – спрашивает библиотекарь.
– Да уже на месте… – отвечает Вадим.
– Ну, я минут через пятнадцать-двадцать тоже буду! – говорит она. – Вы пока заходите, вас уже ждут.
Каким-то шестым чувством Вадим ощущает, что она собирается сбросить звонок, и торопливо встревает в это её действие.