Концерт окончился, он понравился многим. И искренне говорили критики и музыковеды, профессора консерватории, называя девушек открытием и бесспорным талантом, предрекая яркое будущее, призывая их идти дальше, не останавливаться, развиваться. Играть больше, сложнее и глубже. Благодарили их наставницу, простую преподавательницу в музыкальной школе, которая с шести лет вела девушек и вот вывела на эту сцену, где сегодня они, можно без преувеличения сказать, поразили искушённых, маститых, опытных людей своей прекрасной игрой.
Девушки сидели в углу сцены на краешках стульев, держа, как положено, спины прямыми, освещённые театральным фонарём, на их коленях были цветы и инструменты. Они слушали выступающих, слышали тёплые, порой восторженные слова о себе и верили им. И этот концерт, этот маленький зал в полутораэтажном, требующем реставрации особнячке в центре города казался началом нового этапа их жизни – начинается этап большой музыки, когда ученичество (но, как отметил один старичок-критик: “Никогда не переставайте учиться! Настоящий музыкант учится до последних дней своей жизни!”), да, когда ученичество уступает место настоящим, а не отчётным, концертам, гастролям, признанию… славе – в общем, плодам этого долгого, порой болезненного, изнурительного периода ученичества. Перед ними сейчас будто что-то раздвинулось, и будущее стало шире, свободнее, ярче… Девушки пытались отогнать эти обманчиво-сладкие грёзы, но те не уходили, воображение рисовало новые и новые картины скорого.
Старая их наставница, простая преподавательница музыкальной школы с окнами на Кольцевую автодорогу, была счастлива. Впервые в жизни ей показалось, что её труд был не напрасен. Ей тяжело давалась её старость, пугала подступающая немощь, и вот сегодня, сейчас она чувствовала, что с неё слетает давившая долго и неотступно эта самая тяжесть, ей захотелось заплакать, в голове мелькнуло банальное, но и честное, острое, как мечта: теперь можно и умереть.
А потом, когда все всё сказали и разошлись, девушки, их наставница и несколько их однокурсниц по музучилищу выпили в гримёрной шампанского. Подруги ещё раз поздравили девушек, сказали “спасибо” старушке и ушли. Девушки стали переодеваться, и, когда снимали узкие, строгие концертные платья, меняли на повседневные юбки, кофты, куртки, элегантную обувь – на удобную, их как будто вновь наполняла их повседневная, непростая и нелёгкая жизнь; будто сказка закончилась или закончился приятный, такой похожий на правду, на настоящее сон. И то, что забылось на время концерта, вернулось и казалось ещё беспросветнее. И фантазии, донимавшие их, когда слушали в свой адрес похвальные речи, стали смешны, несбыточны и горьки.
И совсем другими, с другими лицами вышли на улицу девушки и их наставница – и она тоже очнулась и не верила снова в свою не напрасно прожитую жизнь.
Девушки проводили старушку до её станции. Смотрели ей вслед, как она трудно, согнувшись, бредёт к эскалатору, бережно шуршит плёнкой, выставив вперёд свой букетик из трёх красных роз. Но вот рука, устав, опустилась, и букетик дрожал в ней, тёрся о подол пальто.
Старушка встала на эскалатор и поехала вверх, к своему одиночеству в квартире на двенадцатом этаже нового крупнопанельного дома. А девушки сели в поезд.
…На пятачке в начале туннеля-перехода, соединяющего одну станцию метро с другой, остановились. Был уже поздний вечер, людей немного, и они не так торопливы, как поутру и возвращаясь с работы… Этот пятачок у этого перехода – их место, девушки играют здесь почти каждый вечер. Они будут играть и сегодня.
Вынули скрипки; один футляр, обтянутый изнутри синим бархатом, остался открытым, лежал на мраморных плитах пола. На другой девушки положили снятые куртки, поверх – цветы. Они не сговаривались, что́ будут играть, – репертуар их редко менялся.
Когда-то, начиная работать у перехода, они долго выбирали, что больше нравится, трогает прохожих, за что люди охотнее кладут деньги в футляр, и, выбрав, старались не экспериментировать.
Протёрли смычки канифолью, установили инструменты на плечах и прижали их челюстями, внутренне настроились, и одна медленно потянула шею вверх, а затем резко опустила. Это был знак начинать.
Смычки в напряжённых пальцах скользнули по струнам, разрезая тупую дробь шагов первыми звуками музыки.
Сергей ШаргуновБуква “М”
– Так, я её покормила. Вам скоро выходить, – жена заглянула в ванную.
– Куда? – спросил я, сплёвывая воду.
– На спектакль.
Она говорила отрывисто, лицо её выражало нетерпение. Она была уже в пальто, нарумяненная.
Я стал уточнять, что к чему, и объяснять, что весь день расписан, вытирая рот и промывая зубную щётку.
Она сказала, что опаздывает по своим делам.
– По каким?
Она записалась на маникюр и педикюр и поедет смотреть подготовительную школу. Всё вчера было сказано. Значит, надо внимательно слушать. Спектакль начинается в одиннадцать, меньше чем через час.
– Что за спектакль? – уточнил я примиряюще.
– “Снежная королева”.
Вчера за ужином она обмолвилась: в детсадовском чате предложили поход на спектакль, – и даже вскользь уточнила, смогу ли, если что, отвезти дочь, – но я объяснил про дела, и тема заглохла.
– Ты обещал.
– Не обещал…
– Обещал! Ты ничего не делаешь для своего ребёнка!
Мне было неприятно, что её обличительный голос слышен по всей квартире.
– Но я уже догово…
– Перенеси! – она уткнулась в телефон и, сбавляя злость, забормотала: – Я могу попросить маму Саввы потом пойти с ними в пиццерию. Там игровая комната, а я её заберу. Блин, всё красное. Вам придётся на метро.
– На метро? Ты же знаешь…
– Что? Заодно покажешь ей метро. Она давно об этом мечтает. Ты же хочешь в метро? – крикнула, обернувшись.
– Да! – раздалось отдалённое.
– Просто я не могу на метро, – сказал я резко, глядя ей в глаза.
– Не неси бред. Всё ты прекрасно можешь. Там три станции проехать. Давайте, ведите себя хорошо! Я побежала!
Она действительно побежала в сапогах по коридору, провожаемая моим взглядом, махнула рукой, минуя кухню, и хлопнула дверью.
И тотчас я стал в тревоге обдумывать предстоящее, ощущая, что ладони начинают потеть.
Мы были с метро во вражде.
А раньше – наоборот.
С детства мне нравились эти залы, скамьи, медленные церемониальные подъёмы, бег по ступенькам, свечение ламп, шум, ветер, гром, особый неизъяснимый запах, качка, полёт тьмы за окнами, толстые нити туннеля, лица незнакомых людей, о каждом из которых увлекательно гадать, кто он и куда едет, и отражения этих лиц, и возможность коснуться запретного стекла с белыми буквами “НЕ ПРИСЛОНЯТЬСЯ”. Постепенно я дорастал до этих букв и прижимался к ним затылком.
Нравилось держаться за поручни – тёплые, чёрные, резиновые, и прохладные, стальные, маслянистые от пожатий.
И всюду словно бы совершалось таинство.
Я чувствовал себя своим под сводами и светильниками, среди строгого народа, просто и непринуждённо, по-домашнему, даже чуть игриво, может быть, потому что с детства был приучен к храму. Возможно, так же чувствует себя в церкви сын машиниста.
Даже в час пик было уютно передвигаться, зажатым медленной толпой, как во время крестного хода.
Оно утешало. Место, куда отрадно скрыться от солнцепёка. Где славно согреться в мороз. Где можно приехать за час до встречи, сидеть и читать книгу, болтая ногой, закинутой на ногу, и не поднимать глаз, слыша, как прибывают и убывают поезда и однообразными волнами движутся люди.
В одно из первых путешествий, когда отец только собирался бросить советский “пятачок” в прорезь, не дожидаясь этого, уверенный в чуде, я смело шагнул через грозную конструкцию и получил жестокий удар с двух сторон. Было больно, но ещё более – страшно.
Эти лязгающие удары – тоже музыка метро. Всё время какой-нибудь заяц проскакивал поверх капканов и нёсся вниз по эскалатору…
А если эскалатор оборвётся? Мальчишка во дворе рассказал о таком. Врезалось в память техничное фатальное слово “Авиамоторная”. Это было похлеще истории про чёрную руку: эскалатор сошёл с ума, дико ускорился, ступени вставали на дыбы, людей засасывало между ними, а остановить машину не получалось никаким рычагом. Один мужчина последним усилием подхватил и закинул маленького сына на соседний, идущий вверх, в жизнь, эскалатор, прежде чем провалиться в ад.
Услышав эту историю, я стал с подозрением относиться к эскалаторам, к их поскрипыванию, разумной размеренности, жёстким ступенькам со светло-серой гребёнкой, похожей на пластины китового рта. Я приноравливался, как быть, как успеть среагировать, на чём повиснуть, куда переброситься, если ступенька покажет акульи клыки.
Однако ничто, казалось, не могло разочаровать. Метро оставалось мило.
С какой же тоской по прошлому, невзаправдашнему и невозвратному, будут вспоминаться потом самые разные подземные ситуации – встречи, сценки, мгновения, – важные и неважные, но оставшиеся в памяти как часть взросления. С сожалением, завистью, но и удивлением: почему-то тогда не боялся…
Бывало, смотришь через мраморные перила на ребристые крыши вагонов, которые хочется погладить рукой, и сбегаешь скорее, пока поезд стоит, чтобы запрыгнуть в него, и в последний миг остаёшься ни с чем.
О, вагон за вагоном промчавшие годы – вагон, переполненный “челночниками” с пудовыми баулами и тюками; вагон, набитый орущими белоглазыми болельщиками; вагон, где целуешься с девушкой, словно вы только вдвоём; вагон, в котором оставлена кожаная сумка, из-за чего люди смещаются на другой конец, а на следующей станции переходят в другой вагон, и покинутый прозрачно желтеет светом, странно пустой между остальных, тёмных от людей.
Вражда с метро началась у меня в пору юности.
Это был осенний денёк с низким небом, листья, ветер, похмелье, недосып, дворик редакции одной околокнижной газеты, где стояли и курили с заторможенным поэтом, имевшим отвислую нижнюю губу.