Они переходят трамвайные пути, сворачивают к забору школы. Возле помойки ускоряют шаг: от неё всегда пахнет сладко-солёным, именно эта смесь запахов, всегда думалось Егору, вызывает тошноту, ведь есть сладкое с солёным – вкусно, а нюхать – почему-то противно. На бетонном ограждении за ржавыми баками сидят разноцветные голуби. Наверное, классно ими запускать из рогатки по зелёным свиньям, расставленным на всяких конструкциях, рушить городки…
Возле школьных ворот Кирилл и Егор вливаются в колонну пацанов.
Школа гудит: боевые кличи проносятся то вправо, то влево. В классе Кирилл небрежно бросает на третью парту первого ряда тетрадь и учебник, сверху аккуратно пристраивает айфон, на чехле которого нарисованный Хоумлендер висит в воздухе и пускает из глаз красные лучи. Лучи расходятся в разные стороны, словно у персонажа после очередной контузии косят глаза.
Егор садится на место рядом: Кирилл его бесит, но всё-таки его друг. Может, это норма взаимодействия – ругаться и дружить, любить и ссориться?
Егор замечает раскрывшуюся скобу внутри тетради, и он загибает её, постучав своим телефоном-кирпичом.
Над спинкой стула впереди качается рыжая косичка, стянутая невозможной девчачьей резинкой – огромным пайеточным бантом с кроличьими ушами. Этот бант всегда летит в сторону, перед тем как Алина Петрушина поворачивается и звучит её заносчивый голос:
– Вы сделали пятое упражнение? Получилось сорок два?
– Так шестое же задавали, – врёт Егор. И снова чувствует: горячо от стыда.
Кирилл смотрит на взбудораженного Егора, на озадаченную Алину, но никого не поддерживает: он не делал домашку. Когда начинается урок, он выдерживает в молчании минут десять, потом шепчет Егору:
– Вчера новые адики купил, зацени? – Он чуть отодвигается от парты, уперев в край прямые руки, чтобы Егор бросил взгляд вниз. Но Егор не бросает.
– А мне купили белые мунбуты! – оборачивается Алина. Вечно подслушивает! Учительница в противном розовом платье призывает к тишине, но Кирилл упоённо хвастается:
– Я в них как Флеш. Как Бэтмен. Как сама ночь!
– Обгони трамвай, – вдруг предлагает Егор. Он смотрит в окно, там начинается снег, за стеклом слышен трамвайный грохот. Снежинки напоминают Егору москвичей – бегут и пытаются друг друга обогнать. Кирилл продолжает, как не слышал:
– Были ещё серые, но я – только за чёрные. И пофиг, что дороже. Мне отец сказал, что без разницы.
Егор переводит взгляд на парту: лист ДСП косит под массив берёзы, и среди светлого дерева цепляет взгляд тёмный овал сучка.
– Я серьёзно, – произносит Егор твёрдо, – сможешь трамвай обогнать?
Кирилл усмехается:
– А ещё что тебе обогнать? Тебе чего, друг больше не нужен?
– А я смогу.
Егор медленно выдыхает. Странное оно, чувство невозврата, когда чувствуешь, что бежишь к обрыву, но не можешь затормозить, а лишь разгоняешься. Зачем это горячее чувство в нас есть?
Учительница в ужасном розовом платье выходит из класса, и с четвёртой парты встревает Димас:
– Гиря, ты мне сначала полтинник верни, потом лезь под трамвай.
Весь ряд смеётся.
Егору кажется, что высокому яйцеголовому Димасу не хватает на лице осьминога из игровой осьминожьей пушки. Огромного, склизкого, красного…
– Адики я тебе свои не дам, – Кирилл браво приподнимает бровь. Егор срывается:
– Да сдались мне твои кроссовки! Я сам смогу, я не немощный!
Кирилл, кажется, впервые видит Егора таким, осекается:
– Да… тихо-тихо, ты чё?
Но Димас ничего такого не чувствует, продолжает в привычной манере:
– Ты ссыкло, Гиря, забыл? И бегать – это вообще не твоё.
Смех слышится и на втором ряду, и на третьем: мальчишеский и девчачий. В груди у Егора печёт, во лбу, в горле, словно организм закипает и кричит: всё, достаточно, температура дошла до нужной, ещё немного – и кипяток за край.
Учительница возвращается в класс, реагирует на три бурлящие парты, обращается к Егору:
– Иванушкин, в чём дело?
– Он говорит, что сможет обогнать трамвай, – сообщает Кирилл.
– Ну, если водитель трамвая уснёт, то может быть. – В классе снова смех. – Но в среднем скорость трамвая около тридцати километров в час, ты не сможешь его обогнать.
Егор подскакивает со стула:
– Я смогу! Я обгоню трамвай!
Класс смеётся громче.
Хочется, как в игре, одним движением мыши спустить с потолка на одноклассников банановые бомбы, бетонных осликов, летающих овец и даже тех старушек, что бегут в заданном направлении, что-то бубня под нос, а под конец делают резкий бдыщ! Но мыши под рукой нет.
Учительница наклоняет кудрявую голову набок:
– Ну хорошо, допустим, обгонишь. А зачем тебе это?
– Чтобы доказать, что я могу! – твёрдо рапортует Егор.
И учительница качает головой, говорит мягко:
– Мозгов у тебя, Иванушкин, нет…
– Зато характер есть! – заявляет Егор, пытается стоять ровно и благородно, как бронзовый памятник герою. Мысленно он уже поднял в руках пушку, пускающую музыкальные волны или превращающую противника в кролика, в крысу, в вампира, иногда даже в предмет: тарелку, яблоко, книгу… Да, училке подошло бы стать учебником!
У Егора вдруг нестерпимо чешутся руки и щёки, на коже запястий появляются вздутые светлые полосы, он удивлённо рассматривает их, видя впервые, и забывает об окружающем смехе.
Учительница отходит к доске, и урок продолжается. Егор выжидает, пока класс стихнет, и снова говорит Кириллу:
– Я. Смогу. Обогнать трамвай.
Смотрит в глаза Кириллу, в глаза Димасу, в спину Алине.
– Ровно одну остановку я буду впереди, а трамвай позади меня.
Кирилл выдавливает смешок, но с трудом, через страх:
– Ха! А потом трамвай будет поверх тебя. А тебя уже и – пыщ – не будет!
Димас показывает страх явнее.
– Ты больной, Иванушкин, – говорит нараспев. – Ты совсем ту-ту.
– Давай поспорим, чё ты, – переключается Егор на Димаса.
– Ага, чтобы меня потом из-за тебя куда-то забрали и посадили? Я-то не больной.
– Давай на кроссы поспорим. Фиг с ними! – вдруг говорит Кирилл; наверное, он тоже чувствует то странное, горячее. Димас не одобряет:
– Ты совсем? Чего ты его подначиваешь?
– Я реально смогу! – несёт Егора.
Подключается Алина, цитирует интернет:
– Говорят, нужно жить сегодняшним днём и смело идти к цели.
Димас и на неё напускается:
– Ты тоже больная, Петрушина. Ясно тебе?
Алина Петрушина только улыбается в ответ, а сразу после звонка летит по классу, громко приглашая делать ставки:
– Трамвай против Иванушкина!
– После уроков, – говорит Егор Кириллу и протягивает кулак, тот стучит в него своим:
– Забились!
Ждать тяжело. Часы ожидания сливаются в единое вечное ничто. Под бубнёж разных учителей мысли плывут, температура внутри снижается. Егору хочется спать. Внутри пусто и холодно. Щекочет в животе.
Но звонок с последнего урока словно нажимает рычажок нагрева на внутреннем чайнике.
Одеваются все на ходу, спускаясь со школьного крыльца. Егор мог бы не одеваться, такой жар нарастает внутри, что хочется вовсе скинуть с себя одежду.
– Запомни, – берёт он Кирилла за плечо на последней ступеньке, – чтобы всё по-честному: я обещаю, что ровно остановку буду впереди, а трамвай у меня за спиной.
– И не в смысле где-то там ехать, а прямо у тебя за спиной.
– Почти “наступать на пятки”, короче.
Алина напоминает:
– И тогда кроссовки уйдут Егору.
Кирилл на всё согласен:
– Да! Крутяк ваще! Эй, пацаны! Лёха, Виталя! Жека, Жека, стой! Айда с нами! Будешь снимать всё. Гиря бросаться под трамвай решил.
Женя одобрительно кивает:
– Давно пора. А чё так?
Алина поясняет абсолютно будничным тоном:
– Да он кроссовки хочет. А купить ему не на что.
Егор, услышав это, резко застёгивает молнию и ускоряет шаг – да что эта дура понимает?
Возле помойки пахнет сладко-солёным, запах усиливает тошноту.
Пока доходят до трамвайных путей, собирают за собой целую толпу. Егор идёт молча, чуть впереди. Пацаны готовятся к съёмке: “Капец, у меня инет не тянет”. – “На, снимай на мой”. – “У тебя камера коцаная!” – “Только, если чё, мы ничего не знали и оказались там случайно, ясно? И Гирю мы типа тоже не знаем. Запомнили?” Алина беззаботно скачет рядом, её бантик с кроличьими ушами качается как маятник – вжик, вжик.
Возле путей все останавливаются. Провожают взглядами серо-белый хвост ушедшего трамвая: он идёт по рельсам, а его длинная тень тянется по берёзам на обочине, въезжает в туннели разветвлённых чёрно-белых стволов.
Тучи растягивает ветер, они исчезают. Солнце подсушивает асфальт.
Егор смотрит на блестящие линии металла, уходящие влево и вправо. Кирилл командует:
– Ну, вот давай отсюда и до “Котлов”, – он показывает рукой направление. – Мы пойдём вперёд, чтобы тебя там встретить и поснимать, ну, на финише. Алин, есть инет? А ты, Жека, снимай тут, сначала.
– Типа как его раскатает?
Егор не слушает, кидает рюкзак в кленовую поросль – она выглядит как неумело, штрихом, нарисованная ребёнком трава, – завязывает плотнее шарф, потом стягивает его и убирает в рюкзак, разворачивает бейсболку козырьком назад.
Кирилл, Алина и вся толпа зрителей уходят вперёд. Жека настраивает камеру. Подтягиваются ещё школьники, задают вопросы, Жека отвечает, все смеются – один неясный гул. Егор ждёт.
Вдалеке появляется пятно трамвая, оно набухает, как пузырь в закипающей воде. Превращается в сине-рыжий короб, его ещё в народе называют по-смешному: “морковка”. Егор слышит его глухой металлический стук.
Затем стук и грохот пропадают, они уступают место шелесту автомобилей по мокрому асфальту, шелесту красной и жёлтой листвы, шелесту человеческих шагов. На фасадах многоэтажек вдоль дороги не золотится ни один балкон, но Егору они кажутся красивыми – такие высокие, такие похожие на его родной дом.
В Москве стоит ранняя осень, та самая, красивая, которую выдают за осень вообще: рисуют на страницах книг, на интернетовских картинках, в красивой рекламе, с ярким листопадом, тёплыми вечерами, ещё не надоевшим дождём, когда ещё действительно согревает стакан еле тёплого какао…