Она долго выбирала на полке и тщательно мыла, а затем вытирала кружку, потом ещё дольше курила в форточку, переминаясь босыми ступнями на шаткой табуретке, смолола кофе раз на пять вперёд и, не найдя больше предлогов не возвращаться, сварила наконец две дозы, а после вылила их в стоявшую на подоконнике небольшую бульонницу с двумя ручками – подарок Братишки. Подхватив её двумя руками, Яна медленно выдохнула через зубы, как учили на йоге, и пошла в комнату. Она и кофе-то не любила – как ни странно, к чёрному и густому как гудрон напитку её приучил Братишка. Правда, последние пару лет постоянно догонял свой “тройной американо-дабл-форте” четырьмя ложками сахара и почему-то именно миндальным молоком, утверждая, что от этого приторного варева становится “звончее душой”. Яна не спорила, везла после работы из Москвы или скупала в окрестных магазинах все доступные запасы миндального молока, почему-то ни разу не догадавшись заказать пак в интернете. Возможно потому, что раздобыть треклятое молоко было единственным, что Яна могла сделать для Братишки.
– …не люблю поезда на зелёной: старые, раздельные, гремят, выходишь с чугунной головой. А на фиолетовой от “Планерной” до “Баррикадной” потише и целая жизнь перед глазами, я иногда даже записывать не успеваю. Там же каждый поезд сам по себе карнавал в тоннеле под дурдомом!
– Тебя, что ли, опять кришнаиты печеньками на рассоле пичкали?
– Не. Слушай. Сначала прошла мимо бабуся, знаешь, такая модели “Со Пскова я, странница, пришла собачку говорящую посмотреть” – с кривоватым посохом, в чём-то типа удлинённого ватника и почему-то потёртом клобуке, а голова у неё прямо огромная. В общем, она всё шла и басом обещала геенну огненную всем, кто не слушал Гайдара.
– В смысле, про “бочку варенья и корзину печенья”?
– Молодёжь! Их вообще-то несколько, и все родственники. Не перебивай, забуду же. Ушла бабка, идёт чувак в шапочке-пидорке и свистит в свистульку, помнишь, может, у зоопарка продают: наливаешь воды, дуешь птичке в хвостик, такие трели получаются? Ты всё у матери клянчил. Звук невыносимый. Думала, вот бы рассвирепеть и засунуть ему все свистульки Москвы разом во все доступные отверстия, но он бы точно не замолк. Видимо, остальные пассажиры думали о том же. А тут на “Сходненской” как из-под земли перед ним вырастает широкая дама, на ней прям невидимая надпись “Контролёр трамвая”, и профессиональным движением внушительного бедра выталкивает его в открывшиеся двери со словами: “Лятите, голуби”. Я поаплодировала!
– Ты это всё придумала!
– Да если бы…
По тишине, ставшей крупянистой и мутной, как болтушка из толчёных аспирина с левомицетином и раствора борной кислоты, которой он до последнего смазывал прыщи, уверяя её, что это лучшее средство от всего, Яна поняла, что Братишка уже стал Игорем. На дисплее планшета, зажатого в его ещё тёплых, совсем живых руках, была открыта страница с урной для праха домашнего питомца: округлый розовый котик с меланхоличной улыбкой, похожий на японскую игрушку в виде толстенькой пули с ушками и зажмуренными глазами-скобочками. Яна взяла планшет, заказала эту урну-котика и только потом позвонила участковому врачу и в полицию, как научили в чате поддержки тех, кто заботится о тлеющих и постепенно угасающих родственниках.
Положив планшет рядом с Игорем, Яна ушла в коридор и, бегая по нему взад-вперёд, думала, что наконец-то окончательно сама стала фриком фиолетовой ветки – героиней собственных историй, которые рассказывала Братишке в дни, когда он был способен лишь на то, чтобы слушать её и бледно улыбаться в самых смешных местах. “Ты составитель первого в мире бестиария пассажиров подземки и надземки! – иногда с искренним восторгом говорил он. – Заведи блог, тебе предложат написать книгу с картинками. На гонорар мы поедем куда-нибудь далеко, где меня подлечат, а ты сможешь написать новую книгу – о психах тамошних веток. А? А!” Она кивала, вглядываясь в его стянувшееся, будто заострившееся в каждой чёрточке лицо, и рассеянно думала, что никому, кроме него и самой Яны, не нужны эти дурацкие байки. Хотя привычка всматриваться в пассажиров укоренилась мгновенно и будто бы навсегда.
Первое время Яна высматривала своих фриков в вагонной толпе во время каждой поездки, словно рыла пятачком под осенними деревьями, выискивая трюфели. Но фрики тоже были не промах: всегда прятались и появлялись, только когда она отвлекалась на свои мысли. Про недавний улов Яна как раз хотела рассказать Братишке после того, как он наиграется с изъявлением последней воли. Яна сидела, прижатая к окну студентами, экзотически пахнущими фруктовыми курительными жидкостями и обсуждающими преимущества пива перед тыквенным латте, мудака-историка, шлюховатую лаборантку и спортивные достижения, и без особого интереса подслушивала двух девиц напротив, скорее заворожённая их видом: кукольно махровые нарощенные ресницы обеих взметались как опахала, и Яне даже казалось, что из-за этого в вагоне сквозит. У ребят слева разговор вдруг зашёл на крещендо:
– Пойми, братан, каждое движение должно доставлять боль. В этом жизнь, и в этом смысл!
Яна уже хотела было добавить: “Но свечами от геморроя не пренебрегай”, – как девушка напротив, помогая себе выразительными жестами, сказала вдруг с тягучей печалью:
– Заказала же тут на вэбэ вибратор. Ну не знаю, короче. Чёт размер неудобный, рука устаёт, он нагревается и пластиком воняет, надо высокое чёта, а то суп по всем стенам…
Яна, стараясь удержать незаинтересованное лицо, разблокировала телефон, чтобы сделать заметку, которую потом прочитает Братишке, а вторая девица спросила в неожиданно загустевшей тишине:
– Кать, блендер, что ли?
Голос Кати скакнул как напряжение:
– А я как сказала?
Студенты слева ответили вежливым хором:
– Вибратор.
Все, включая нисколько не смутившуюся Катю, взорвались гулким молодым смехом и начали обмениваться именами и никами в телеграме, а Яна подумала, что Братишке обязательно понравится новый эпизод: он любил, когда безыскусно шутят и когда люди в транспорте знакомятся – как в советских комедиях, которые он, к Яниному всегдашнему недоумению, очень уважал.
Представители погребальной конторы приехали раньше всех. Яна безучастно выслушала агентов на пороге квартиры и так же молча захлопнула дверь, отделив себя от их выхолощенного профессионального сочувствия. Затем пришёл участковый, но не терапевт, а лейтенантик, который жил в соседнем подъезде и которому Яна, кажется, нравилась. Она махнула в сторону комнаты, отдала ему бумагу от Игорева врача и вдруг мелко-мелко закивала, беспокоясь, что не помнит, как зовут полицейского, а он вроде бы только что дежурно представился. Лейтенантик смерил её внимательным взглядом, не давая войти в комнату, проволок по коридору на кухню, там силой усадил на табуретку и сам позаботился, чтобы Игоря забрали без вопросов к сестре. Он был в квартире до конца вечера, а потом ушёл, перед этим деликатно подержав Яну за байковый рубашечный локоть. Когда всё закончилось и за ним закрылась дверь, Яна вошла в только что деловито гудевшую, пропахшую чужими людьми и ставшую вдруг больше размером комнату и увидела на книжной полке – уже не помнила, как поставила её туда, – бульонницу с остывшим кофе. Яна отхлебнула гадкого, поняла, что так толком и не попрощалась с Братишкой, и наконец расплакалась.
Плакала она потом всё время, но уже не горевала навзрыд, а вроде подтекала, как старенький кран. Беда то и дело покрапывала из красных Яниных глаз, иногда струилась по щекам, на одной из которых вдруг матрёшково зацвёл застарелый нейродермит, но будто бы уже затихала. Когда она везла Игоря домой из крематория, беда уже почти иссохла, только лихорадочно блестела у воспалённых нижних век. К Яне подсел мужичок какого-то нарочито провинциального вида, окутанный таким густым одеколонным облаком, что Яна бурно разразилась аллергическими слезами, вымывшими остатки беды и неожиданно приведшими саму Яну в подобие истерического восторга: какой изумительный персонаж. Мужик почесал очевидно вспотевшую под облезлым треухом голову, достал из внутреннего кармана несгибаемой кожаной куртки огромный клетчатый платок, чуть хрустящий от крахмала, и протянул его Яне:
– Вы, девушка, не печальтесь. Природа-то, она ведь мудра. Глупым меньше по жизни тягот достаётся, а умные через это страдают – они всяко на многое способны. Если досталось, бог даст сил на претерпевание. А ума достаёт ведь и так. Но поплачьте, слёзы шлаки выводят и мысли недобрые.
Яна взяла платок просто потому, что давно не видела никого, кто пользовался бы куском ткани вместо стопочки одноразовых бумажных салфеток, и никогда в жизни не слышала никого, кто говорил бы как персонаж каких-нибудь сказов. Мужик шмыгнул, фамильярно похлопал Яну огромной, поросшей рыжей шерстью ладонью по джинсовой коленке, скрипнув курткой, поднялся и вышел на ближайшей станции. На его место плюхнулась тяжело благоухающая чем-то сложно масляным и пряным тётка неопределённого возраста и неодобрительно цыкнула в пространство: “Нельзя же так душиться, ей-богу. Это всё ковидла проклятая. Не сдохли от него, сдохнем от шипра на железке”. Яна с ней соглашаться не стала: мужик ей понравился, а тётка – нет, – поэтому она демонстративно раскрыла как книжку его платок и приложила к текущему носу, стараясь, впрочем, дышать ртом. Тётка театрально закатила глаза, достала из кармана дублёнки смартфон и начала без наушников слушать голосовые сообщения из нескольких родительских чатов.
Привезя Игоря домой, Яна не сразу пересыпала его в урну-котика, а воспользовалась ядовито-апельсиновой пластиковой воронкой, болтавшейся в кухонном ящике. До этого Яна вроде бы ни разу её в руки не брала, не зная даже, что есть дома такой странный предмет – готовить она не любила, к еде относилась равнодушно, как к топливу: что макароны с жареным луком, что доставка из модного суши-бара, что эклеры из знаменитой кондитерской. Яна поставила выданную в крематории урну на пол у книжной полки, рядом с лежавшим там же трёхтомником Грасса – Братишка взялся читать, да не успел. Во время уборки Яна аккуратно огибала оставленные им в разных местах предметы: он редко не возвращал что-то на своё место, и Яна всё спотыкалась о мысль, что трогать нельзя – Братишка уберёт сам, когда вещь больше не будет ему нужна. Поэтому прошла пара недель, прежде чем Яна наткнулась на воронку в поисках обещанной коллеге кухонной приблуды вроде доски-пельменницы.