Ткнувшись ладонью в рыжее горлышко, Яна вдруг подумала, что это окончательно растворившийся в эфире Братишка намекает ей, мол, пора уже Игоря пересыпать и упокоить. Яна ещё сколько-то дней привыкала к этой мысли, по дороге на работу искала знаки в надписях и граффити, украшавших опоры железнодорожных мостов, всматривалась в лица пассажиров диаметра и метро, но жизнь вокруг была такой удручающе обычной и блеклой, что Яна решила отпустить Братишку из мира, в котором закончился и он, и Янины фрики.
Котика через день после заказа привёз курьер в фирменной куртке одной доставки и с большим коробом в цветах другой. Это был не старый ещё, но уже будто траченный молью славянский дядька с льдистым взглядом Рутгера Хауэра и не очень старательно замаскированной русыми локонами лысиной. Дядька упрекнул Яну в том, что она не пошла ногами в “надлежащий, так сказать, пэвэзэ”, а заставила тащиться на четвёртый этаж человека с риском экстрасистолии. “Впрочем, у вас этот риск выше, – заметил он, – потому что, так сказать, в интернете своём безвылазно сидите”, добавив, что курьером сразу в несколько мест устроился – бего́м силовыми нагрузками от инфаркта, так сказать. Яна покивала, удивляясь себе, почему до сих пор не выставила его за дверь, а потом неожиданно спросила: “Простите, а вы по фиолетовой ветке часто ездите?” Он неодобрительно крякнул, попятился из квартиры коробом, то есть задом, и на выходе неприязненно бросил: “Правильно говорить не «ветка», а «линия», девушка. Надо бы знать. Понаехала лимита, так сказать, неасфальтированная!”
Яна ещё раз вспомнила о дядьке, когда извлекала из нескольких слоёв пупырчатой плёнки понаехавшего из Китая котика-урну. Котик был маленький, но горсть серого, вовсе не мягкого и не мелкого, как пепел, а ощутимого, грубоватого, как перемолотый асфальт, праха влезла в него полностью. Справившись, Яна погладила котика по голове, поставила на полку над рабочим столом и потом несколько часов размышляла, что с ним сделать: держать дома? развеять над Клязьмой? возить с собой и фотографировать, как подруга киношной Амели садового гномика? – но ей некому было посылать эти фотографии.
– …Чёт меня морозит. Ты не видела мою шапку? Скорей бы лето!
– Да ну-у-у… Летом в метро я всегда о трёх вещах думаю: мы перестали пролезать в форточки любимых женщин, одеваться по сезону и пользоваться средствами личной гигиены…
– …но не перестали пить коньяк по утрам! Зато сколько у тебя материала, а. Ещё и кольцо, и диаметр. Я бы на твоём месте туры по подземке и МЦД водил. Это же мобильный сафари-парк…
Так ничего и не придумав, она легла спать, а утром положила в рюкзак котика и зачем-то воронку, завернув её в платок, подаренный давешним ароматным мужиком, пришла к диаметру. Там она, скользнув взглядом по информационному табло, села в первую попавшуюся электричку и решила сойти на третьей от своей станции, рассудив, что, если идти вперёд, рано или поздно наткнёшься на какой-нибудь водоём, где можно без свидетелей упокоить Игоря. Она всё время так и думала: “упокоить”. Снег больше не шёл, ноябрь навёрстывал упущенное октябрём: тепло улыбался низким солнцем и молодцевато потряхивал золотистой листвой. Словом, отличное время для развеивания праха над водой. На Янин взгляд. Воспитанный их нестабильной, склонной к актам спонтанного акционизма матерью, тревожный и контролирующий каждый Янин шаг Братишка этот план осудил бы, но больше некому было её остановить. И, уткнувшись в по-утреннему набитом вагоне в чью-то пропахшую костром болоньевую спину, Яна с внезапной тоской подумала, что материнского в ней куда больше, чем ей, Яне, хотелось бы. Что мать и сама фрик, и Яну такой родила. Что Братишка, на эти шесть лет заполнив всё Янино пространство и время, не стал обузой, но, как точка фокуса на горизонте, постепенно всё упорядочил, как будто перебрал коробку разнобойных деталек, прочистил их, сложил каким-то ему известным методом, и получился чёткий, звонкий, понятный механизм Яниной жизни, математическую алгоритмичность которой нарушали только чудики из метро и электричек.
Третья по счёту станция оказалась не слишком популярной на выбранном Яной направлении. Когда, вздохнув, качнувшись и фыркнув, новенькая “Иволга” скользнула змеиным телом вперёд, на платформе остались только растерянная Яна и кучка сгрудившихся, как зимние воробьи, восточных людей, тревожно галдящих и по очереди тянущих шеи в сторону табло, которое им явно не сообщало ничего утешительного. Яна огляделась: параллельно этой станции строились новые пути, там что-то громыхало и выдыхало грязный дым, смешанный с жёлтой пылью. На горизонте противоположной стороны виднелись солидные, как кустодиевские купчихи, башни ТЭЦ, к ним вела аллея в чуть скорчившихся и чахлых, но ещё не совсем облетевших берёзах. Там на платформе тоже никого не было, кроме внезапной лисички, выскочившей из щели между забором и служебной будкой. Впрочем, Яна тут же решила, что это могла быть дворняжка с остренькими стоячими ушами, но Братишке она обязательно сказала бы, что видела лису, а потом долго спорила бы с его доводами, всё сильнее убеждая саму себя, что никакая это была не собака. Спохватившись, Яна поняла, что спорить о лисе больше не с кем. План – не одобренный Братишкой – сбился в первом же пункте. Надо было выбираться отсюда. Только непонятно: ждать новую электричку или попробовать вернуться и выйти на предыдущей станции. Восточные люди снова загалдели, и она развернулась в сторону их стрекотания, кажется, изменившего интонацию с тревожной на радостную. Они смотрели на возникшего из чада дорожных работ старика, похожего на чернослив в спецовке и рыжем сигнальном жилете. “Не понимает я”, – глухо сказал он и, сняв прожжённую рабочую рукавицу, махнул ею в дымную завесу, из которой сам появился как мифический дэв. Яна, внутренне немного паникуя из-за того, что всё идёт наперекосяк, внешне присобралась и решительно двинула на дорожного деда, скомандовав “За мной!”, восточные люди организованно посеменили следом. За дымом оказалась даже не стройка, которая была намного дальше, а обычная дорожка к площадке с валидаторами, за ними калитка, а за ней – неопрятная тропинка к тоннелю под путями. Намучившись с внезапными подопечными, которые никак не могли разобраться с выходом со станции, Яна перепоручила их наконец выскочившему из будки сонному парню в куртке железнодорожника поверх спортивного костюма и пошла к тоннелю. В ветвистых зарослях у входа в него мелькнул длинный рыжий хвост. Яна чуть замешкалась, рассуждая, может ли однохвостая лиса превратиться в дорожного деда и обратно или так делают только кицунэ, но, услышав дальний гудок, опомнилась и припустила по тоннелю ко второй платформе, чтобы успеть на электричку.
Во второй раз всё обошлось, вопреки опасениям Яны, что все случится по Проппу – трижды, как в волшебной сказке, и надо будет сделать ещё одну тупиковую попытку. Яна оказалась где-то на едва осязаемой границе между Москвой и Подмосковьем, некоторое время брела среди берёз-осин и случайных среди них то ли елей, то ли сосен – никогда не могла запомнить, что из них что, – затем вышла к заросшему пруду, возле которого замерло ещё одно строительство: видимо, собирались облагораживать территорию, да не осилили масштаб. Зато здесь было пустынно и тихо.
Высыпав Игоря частью в затянутую ряской воду, частью в редкий обломанный пожелтевший рогоз, она вдавила котика в песок, выпрямилась, засунула руки в карманы и долго смотрела на буроватую гладь.
– Чегой-то это у тебя там? – спросил сзади мужской голос.
Яна вздрогнула и обернулась. На неё с кошачьим любопытством смотрел дедок, каких полно в любой области: застиранная камуфляжная куртка, высокие рыбацкие сапоги, заляпанная чем-то белым синяя кепка с жёлтой аббревиатурой либерал-демократов и почти пустой пакет-майка с полустёршимся логотипом сетевого супермаркета. Яна быстро нагнулась за урной и ответила вопросом:
– А который час?
– К обеду время. Так чегой-то у тебя там? – не отставал дедок.
– Игорь, – буркнула Яна, сунула котика в рюкзак к воронке в платке и побрела к станции, не оглянувшись на деда.
Домой не тянуло. Яна покаталась по диаметру, потом перешла на МЦК, затем пересела с кольца на фиолетовую ветку – “не «ветка», а «линия», девушка!” – ей казалось, что надо обязательно попрощаться со своим бестиарием. Больше собирать фриков она не планировала. В полупустом вагоне Яна села рядом с симпатичным парнем, похожим на, как ей показалось, рыхловатого Райана Гослинга времён “Бегущего по лезвию”, только в невыразимо блестящем пальто будто из теплоизоляционного материала для труб. Пока поезд собирал пассажиров, парень встрепенулся, весь как-то утянулся и сказал:
– Смотрю я на вас, девушка, у вас вид такой – прямо родной. Я своих везде вижу. Я Семён, кстати. А вы своё имя не говорите. Включу вас в свои фантазии о разных необычных женщинах железной дороги. Сейчас отсяду, чтобы не привыкать к человеческому в вас.
И отсел! Яна проводила его изумлённым взглядом, потянулась за телефоном, чтобы привычно сделать заметку для Братишки, но усилием воли заставила руку опуститься. Через сидение от неё молодой мужик в электрически апельсиновой куртке и в дурацкой рыжей шапке с помпоном резким движением перемахнул поближе к ней и сказал смутно знакомым голосом:
– Какой экземпляр, а! Я называю таких “фрики Таганской линии”. Их почему-то особенно много здесь – хоть коллекционируй.
– Фиолетовой ветки.
– Что, простите?
– Я называю их “фрики фиолетовой ветки”. А вас зовут Егор.
Он стянул шапку и блеснул очками Джона Леннона:
– Пока я соображаю, что на это ответить, вы вносите меня в свою коллекцию фриков?
– Да я и сама фрик. А вы работаете в кофе-поинте на “Полежаевской”, вчера опять впаривали мне какой-то акционный раф.
Он снял очки и потёр переносицу:
– Точно. А вы всегда берёте двойной американо на миндальном молоке и морщитесь, когда пьёте.
Один глаз у него был голубой, второй – карий, отчего казалось, что Егор немного косит. Яна подумала, что есть в этом что-то успокоительное и одновременно киношно-сентиментальное, а Братишка бы сказал, что “дэвидбоуиевское”. Яна глубоко вдохнула и деловито спросила: