«Отныне он принадлежит истории». А. К. Ипсиланти (1792–1828) был старшим сыном господаря Молдавии и Валахии. Он участвовал в войнах с Наполеоном, в сражении под Дрезденом лишился руки, дослужился до звания генерал-майора и стал одним из адъютантов царя.
В ноябре 1820 года Александр Константинович находился в Кишинёве; на званом обеде у генерала М. Ф. Орлова его видел квартирмейстер при штабе 16-й пехотной дивизии В. П. Горчаков:
— Между многими я в особенности заметил одного посетителя в синей венгерке. Генерал обращался с ним с особенными знаками дружбы и уважения. Этот посетитель имел отличительную наружность: его открытое чело и резкие очерки придавали ему необыкновенную выразительность, а благородство и уверенность в приёмах предупреждали в его пользу.
При следующей встрече с Ипсиланти Горчаков увидел его в русском мундире, что ему показалось странным, но квартирмейстеру объяснили:
— Князь Александр состоит по кавалерии не в должности, намерен оставить службу и потому позволяет себе некоторые отступления. К тому же венгерка более приближается к родовому наряду греков.
И здесь мемуарист не преминул заметить: «При этом рассказе Пушкин стоял рядом со мной; он с особым вниманием взглянул на Ипсиланти».
От себя добавим: поэт был вхож в дом Александра Константиновича, знал его мать и детей (четырёх сыновей и двух дочерей).
В 1821 году Ипсиланти возглавил восстание за освобождение Греции от турецкого ига. Пушкин сразу понял значимость этого события. «Уведомляю тебя о происшествиях, которые будут иметь следствия, важные не только для нашего края, но и для всей Европы», — писал он в марте В. Л. Давыдову, сводному брату Н. Н. Раевского.
21 февраля Ипсиланти прибыл в Яссы, где издал ряд прокламаций, в которых говорилось, что Феникс Греции воскреснет из пепла и час гибели Турции не за горами, что Великая держава одобряет стремление греков к свободе. Ряды повстанцев быстро росли. Даже в Одессе греки за гроши продавали имущество, покупали оружие и пополняли ряды сторонников Ипсиланти. «Восторг умов дошёл до высочайшей степени, — писал Пушкин. — Первый шаг Александра Ипсиланти прекрасен и блистателен. Он счастливо начал — и, мёртвый или победитель, отныне он принадлежит истории».
27 февраля в Яссах было совершено торжественное молебствие в церкви. Об этом рассказывает Пушкин в том же письме: «Я видел письмо одного инсургента: с жаром описывает он обряд освящения знамён и меча князя Ипсиланти, восторг духовенства и народа и прекрасные минуты надежды и свободы…»
На тему этих строк письма написано Пушкиным и стихотворение «Война»:
Война! Подъяты наконец,
Шумят знамёна бранной чести!
Увижу кровь, увижу праздник мести:
Засвищет вкруг меня губительный свинец.
И сколько сильных впечатлений
Для жаждущей души моей!
Стремленье бурных ополчений,
Тревога стана, звук мечей
И в роковом огне сражений
Паденье ратных и вождей!
Эти стихи — не просто поэзия, у Пушкина было намерение принять участие в войне в рядах восставших. На это намекал он в письме к своему другу, поэту Дельвигу: «Недавно приехал в Кишинёв и скоро оставляю благословенную Бессарабию — есть страны благословеннее. Праздный мир не самое лучшее состояние жизни». Под странами «благословеннее» поэт разумеет, конечно, восставшую против турецкого владычества Грецию.
Поэт предпринимал какие-то шаги к тому, чтобы присоединиться к восставшим. В его дневнике от 9 мая есть такая пометка: «Третьего дня писал я к князю Ипсиланти с молодым французом, который отправляется в греческое войско». Не ограничиваясь письмом, Александр Сергеевич побывал со своими хлопотами у бывшего господаря Валахии князя Михаила Суццо.
Руководители восстания очень надеялись на помощь России, христианской страны, заинтересованной в укороте османов, сразу показавших себя: 24 апреля, в день Святой Пасхи, в Стамбуле турки повесили 80-летнего патриарха Греции Григория и трёх митрополитов. Александр I предъявил султану ультиматум с требованием прекратить зверское истребление греков, на что получил вызывающий ответ: «Мы лучше знаем, как нам обращаться с нашими подданными».
Довольно быстро восстание за независимость перешло в жестокую резню с обеих сторон. Турки увечили мужчин, насиловали девушек и торговали ими, поджаривали на вертелах младенцев, завязывали женщин в мешки с голодными кошками, крысами и гадюками. Не оставались в долгу и греки, подчистую вырезавшие турецкое население, щадя только богачей, с которых можно было взять выкуп. Это варварство вызвало у Пушкина чувство отторжения от восставших: «Константинопольские нищие, карманные воришки, бродяги без смелости. Они отыскали средство быть пошлыми в то самое время, когда рассказы их должны были бы интересовать каждого европейца. Французы и русские, которые здесь живут, не скрывают презрения к ним, вполне ими заслуженного; да они всё и переносят, даже палочные удары, с хладнокровием, достойным Фемистокла. Я не варвар и не апостол Корана, дело Греции меня живо трогает, вот почему я и негодую, видя, что на долю этих несчастных выпала священная обязанность быть защитниками свободы».
П. П. Вяземскому поэт писал: «Греция мне огадила. Иезуиты натолкали нам о Фемистокле и Перикле, а мы вообразили, что пакостный народ, состоящий из разбойников и лавочников, есть законнорождённый их потомок и наследник».
7(19) июня под Драгошанами войска восставших потерпели поражение и были рассеяны. 29-го Александр I отозвал российского посла из Константинополя. Дело шло к войне.
Но тут царь узнал, что Англия и Австрия договорились поддержать Турцию. По меркам Священного союза восстание греков было революционным. Помочь ему — значило преступить основополагающие заповеди Союза: порядок, покорность, подавление сопротивляющихся. В итоге на крик о помощи Ипсиланти получил лаконичный ответ: «Россия останется только зрительницей событий». В «Памфлетах эмигранта» П. Долгоруков писал по этому поводу: «Грекам отказано было во всякой поддержке по той будто причине, что они нарушили обязанность подданных, восстав против своего законного (!!!) государя, султана турецкого!!! Христиане преданы были на жертву оттоманам, и русский царь поступил, как мог только поступить шах персидской или какой-нибудь другой поклонник Магомета» (84, 532).
Пушкин неудачу восстания видел прежде всего в самих греках, которые проявили полную несостоятельность в первом же сражении с противником, не отличавшимся высоким воинским искусством. «Толпа трусливой сволочи, воров и бродяг, — негодовал поэт, — которые не могли выдержать даже первого огня дрянных турецких стрелков. Что касается офицеров, то они ещё хуже солдат. Мы видели этих новых Леонидов на улицах Одессы и Кишинёва — со многими из них лично знакомы, мы можем удостоверить их полное ничтожество».
Не пощадил Александр Сергеевич и вождя восставших: «Александр Ипсиланти был лично храбр, но не имел свойств нужных для роли, за которую взялся так горячо и так неосторожно. Он не умел сладить с людьми, которыми принуждён был предводительствовать. Они не имели к нему ни уважения, ни доверенности. После несчастного сражения, где погиб цвет греческого юношества Ипсиланти ускакал к границам Австрии и оттуда послал своё проклятие людям, которых называл „ослушниками, трусами и негодяями“» («Кирджали»).
Конечно, к восставшим присоединилось немало лиц с тёмным прошлым (и Пушкин об этом писал), но в целом это был душевный порыв людей, жаждавших освобождения своей страны от иноземного ига. Немало было и героизма. Памяти павшим за Родину посвящено одно из проникновенных стихотворений поэта:
Гречанка верная! не плачь, — он пал героем.
Свинец врага в его вонзился грудь.
Не плачь — не ты ль ему сама пред
первым боем
Назначила кровавый Чести путь?
Тогда, тяжёлую предчувствуя (разлуку),
Супруг тебе простёр торжественную руку,
Младенца своего в слезах благословил.
Но знамя чёрное Свободой восшумело.
Как Аристогитон, он миртом меч обвил,
Он в сечу ринулся — И, падши, совершил
Великое, святое дело.
Поражение греческого восстания по времени почти совпало с подавлением австрийскими войсками движения итальянских карбонариев в Неаполе и Пьемонте, а позднее — революции в Испании. Реакция торжествовала, и это вызывало у Пушкина весьма мрачные чувства:
Паситесь, мирные народы!
Вас не разбудит чести клич.
К чему стадам дары свободы?
Их должно резать или стричь.
Наследство их из рода в роды
Ярмо с гремушками да бич.
К счастью, поэт ошибся в отношении Греции. В самом начале царствования Николая I она получила права автономии в рамках Османской империи, а руководитель восстания, томившийся в австрийском узилище, был выпущен на свободу. Эти события пробудили у Александра Сергеевича чувства, вдохновенно выраженные им в следующих строках:
Восстань, о Греция, восстань,
Недаром напрягала силы,
Недаром потрясала брань
Олимп и Пинд, и Фермопилы.
Страна героев и богов
Расторгла рабские вериги
При пеньи пламенных стихов
Тиртея, Байрона и Риги[27].
…Знакомство Пушкина с Ипсиланти оказалось непродолжительным. Тем не менее руководитель национального восстания время от времени будоражил воображение поэта и упоминался как в его письмах, так и в художественных произведениях. Констатируя факт подавления революционных движений в Европе, Пушкин писал:
Народы тишины хотят,
И долго их ярем не треснет.
Ужель надежды луч исчез?
Но нет! — мы счастьем насладимся,
Кровавой чаши причастимся…
Сопоставляя своё пребывание в Кишинёве со ссылкой древнеримского поэта Овидия в места, близкие к Молдавии, вновь вспомнил Ипсиланти: