— Не может быть, чтобы людям со временем не стала ясна жестокость войны, так же как им стали ясны рабство, королевская власть и тому подобное. Они убедятся, что наше предназначение — есть, пить и быть свободными.
Дискутировали увлечённо и со знанием обсуждаемой темы, с пониманием её актуальности для человечества ещё на долгие-долгие годы. Е. Н. Орлова писала брату: «Мы очень часто видели Пушкина, который приходит спорить с мужем о всевозможных предметах. Его теперешний конёк — вечный мир аббата Сен-Пьера. Он убеждён, что правительства, совершенствуясь, постепенно водворят вечный и всеобщий мир. Я хотела бы видеть, как бы ты сцепился с этим спорщиком».
Не пришлось. 8 января 1822 года Орловы навсегда покинули Кишинёв.
«Лицо очень интересное». И. В. Сабанеев (1770–1829) принадлежал к числу наиболее видных боевых генералов своего времени. Службу начал в Русско-турецкую войну 1790–1791 годов, в ходе которой был отмечен Кутузовым. В Итальянском походе Суворова командовал передовыми цепями одной из колонн, из-за тяжёлого ранения был оставлен в Гларисе и попал в плен к французам. В Россию вернулся с проектом обучения пехоты рассыпному строю, разработанным на основе опыта последней войны. Проект оказался ко времени и был принят в русской армии.
В кампании 1807 года Иван Васильевич был ранен штыком в лицо, что, конечно, его не украсило. Современник так описывал внешность Сабанеева: «Росту не более двух аршин и трёх вершков[42], нос красный, губы отдутые, глаза весьма близорукие, рыже-русые волосы, осиплый и прерывистый голос… Он говорил как будто бы бранился. Человек желчный, спазматический и невоздержанный» (68, 373).
В войне со шведами Иван Васильевич находился в составе отряда, перешедшего по льду Ботнический залив, участвовал в ряде схваток с противником и опять был ранен. Войну закончил генерал-майором. В 1810–1811 годах ещё раз повоевал с турками. При Разграде он пленил пашу, при Батине командовал левым флангом русской армии. Его действия при Рущуке и Слободзее были отмечены особыми похвалами Кутузова. Сабанеев получил чин генерал-лейтенанта и назначение вторым уполномоченным от России на мирных переговорах в Бухаресте.
Во время Отечественной войны Иван Васильевич был начальником штаба 3-й Западной армии, в заграничных походах оставался в этой же должности при Барклае-де-Толли. Участвовал во многих сражениях, отличился при Кульме и был награждён орденом Святого Александра Невского с алмазами. В 1815–1818 годах оставался во Франции в русском Оккупационном корпусе.
По возвращении в Россию Сабанеева назначили командующим 6-м пехотным корпусом 2-й армии, расквартированной на юге России. Знакомство с корпусом Иван Васильевич начал с 17-й дивизии. Положение в ней оказалось угнетающим. Сабанеев писал начальнику штаба 2-й армии генералу П. Д. Киселёву: «Какого ожидать успеха там, где сам дивизионный командир бьёт солдат по зубам? Нельзя без сердечного сокрушения видеть ужасное уныние измученных учением и переделкой амуниции солдат. Все усилия честных начальников недостаточны: нужна законная система для управления войсками. Пора, давно пора!.. Всё сводится к наружности, учебному шагу, выправке и прочее» (94, 78–79).
Иван Васильевич со страхом думал о возможности высочайшего смотра: «Если не будет войны, так будет смотр. Лично для меня последнее хуже первого». Царь и временщик А. А. Аракчеев страдали фронтоманией, и Сабанеев не жаловал обоих:
— Раб и льстец осмеливается говорить государю, что не поверил бы, что в победоносной армии Его Величества есть такой слабый по фронтовой службе батальон, как будто фронтовая механика есть необходимость для победы. Кто служил, тот знает, что для победы нужно. А как государь видит одну только наружность, то все прочие ни о чём другом не думают. Тиранство стало необходимым: учебный шаг, хорошая стойка, быстрый взор, ружейная скобка против рта, параллельность шеренг, неподвижность. У нас солдат для аммуниции, а не аммуниция для солдат.
По поводу этих сетований Киселёв просил А. А. Закревского, дежурного генерала Главного штаба и приятеля Сабанеева, чтобы он урезонил последнего, ибо он «говорит и пишет, что ученье для него статья последняя и в военном деле не нужная и что он служит не для парадов и смотров. Всё сие он может думать, но толковать офицерам не следует».
Иван Васильевич удивлялся безропотному терпению солдат, и вот 3 декабря 1821 года в 16-й дивизии М. Ф. Орлова произошёл неприятный для начальства инцидент. Ротный командир Камчатского полка Брюханов приказал подвергнуть наказанию каптенармуса.[43] Четверо солдат вырвали несчастного из рук экзекуторов. Михаил Фёдорович взял солдат под свою защиту, но после Нового года он уехал в Киев и декабрьское происшествие повернулось в другую сторону. Корпусной командир, прибывший в Кишинёв, объявил случившееся бунтом и приказал примерно наказать «провинившихся».
20 февраля у Акерманского въезда в город происходила казнь, которую описал князь П. И. Долгоруков: «Секли кнутом четырёх солдат Камчатского полка. При собрании всего находящегося на лицо здесь войска, тысяч около двух, прочитали преступникам при звуке труб и литавр сентенцию военную, вследствие коей дали первому 81, а прочим трём по 71 удару. Стечение народа было большое; многие дамы не стыдились смотреть из своих колясок. И меня привлекло любопытство, но едва имел я столько духу, чтобы несколько раз взглянуть издали на экзекуцию. Одно приготовление ужасно. При мне сняли с плахи первого солдата, едва дышащего, и хотели накрыть военною шинелью, но полковой командир Соловкин закричал: „Смерть военная, не надобно шинели, пусть в одной везут рубахе“. На другом конце солдат простой не мог быть равнодушным зрителем. Он упал, и его вынесли за фрунт» (68, 353).
Двумя неделями раньше по распоряжению Сабанеева был арестован майор В. Ф. Раевский, вошедший в историю как первый декабрист. О командире корпуса он отзывался как о человеке, скрывавшем своё подлинное лицо:
— Он сначала явно говорил против существовавшего порядка и устройства администрации и правления в России и властей.
Иван Васильевич был известен своим злоязычием. В самом начале кампании 1813 года, занимая весьма ответственный пост, он послал А. Ф. Ланжерону письмо и стихотворение (оба на французском языке). В последнем советовал Александру Фёдоровичу: младший унтер-офицер, заведовавший ротным имуществом.
Остановитесь, генерал,
В своём большом желании сломать себе шею,
Не летите к славе,
Не предупредив по крайней мере нас.
Понимая, что представитель старой французской аристократии едва ли одобрит его стихи, Сабанеев оправдывал их рождение общей неразберихой в мире:
Они плохи, скажете Вы мне,
Все равно, я Вам признаюсь:
В этом прекрасном веке
Всё так делается.
Поэт из такого человека, как я,
Из поварёнка — король,
Из парикмахера — дипломат.
Император из Бонапарта,
Из адмирала — генерал,
Из маленького герцогства —
Большое королевство,
Из Великой армии — сотня человек,
Из сибарита — завоеватель,
Из жалкого труса — партизан… (97, 292)
Поварёнком армейский пиит назвал неаполитанского короля И. Мюрата, сына трактирщика; парикмахером — Ле Ду. В командующего сухопутными армиями был «произведён» адмирал П. В. Чичагов. В склонности к роскоши некоторые современники укоряли Кутузова. «Жалкий трус» — его зять полковник Н. Д. Кудашев, погибший в сражении под Лейпцигом.
Инвективы Сабанеева против главнокомандующего русской армией и его зятя многие историки считают пасквилем. Но даже если и допустить, что дыма без огня не бывает, порочить выдающегося военачальника в заграничном походе было не умно. Конечно, письмо Ивана Васильевича носило частный характер, но, как известно, нет ничего тайного, что бы не стало явным. По-видимому, в прошлом были за командующим 6-м пехотным корпусом и другие грешки.
— Скажите Сабанееву, — приказал Александр, — что, доживши до седых волос, он не видит того, что у него делается в 16-й дивизии. Обеспокоенный генерал писал Киселёву: «Каково мне, поседевшему на верной службе царю и царству, впасть в подозрение, столь чуждое чувствам моим. Сделаться жертвою легкомысленности молодых неопытных товарищей моих, словом, потерять доброе имя, купленное ценою крови».
Пятидесятилетнему генерал-лейтенанту, ждавшему производства в чин генерала от инфантерии, совсем не улыбалась перспектива отставки. Зажав сердце в кулак, он продолжал творить суд и расправу. «В кишинёвской шайке, — доносил Сабанеев, — кроме известных Вам[44] лиц, никого нет, но какую цель имеет сия шайка, ещё не знаю. Пушкин, щенок, всем известный, во всём городе прославляет меня карбонарием и выставляет виною всех неустройств. Конечно, не без намерения, и я полагаю его органом той же шайки» (94, 127).
К счастью, поэт не был военным, а потому особо Сабанеева не интересовал, а вот за В. Ф. Раевского он взялся серьёзно. Владимира Фёдосеевича заключили в Тираспольскую крепость и продержали в ней до восстания декабристов. Следственная комиссия, созданная командиром корпуса, так и не смогла за четыре года ни доказать вину Раевского, ни добиться от него признательных показаний. В глубине души Иван Васильевич сочувствовал Раевскому и советовал ему ходатайствовать о своём освобождении.
— Успех в ходатайстве об освобождении вас, — говорил он заключённому, — почёл бы я наивеличайшей ко мне милостью государя императора и день тот наисчастливейшим днём в моей жизни.
Сабанеев был не заинтересован в раскрытии «кишинёвского заговора». Следствие велось неспешно и неквалифицированно. Вот как оценили его позднее в Петербурге: «Следственное дело, произведённое над Раевским под непосредственным влиянием командира 6-го пехотного корпуса генерала от инфантерии Сабанеева, заключает в себе бесчисленные упущения, неправильности и даже противузаконности, ибо допросы отбираемы были от разных лиц вынудительно, некоторые бумаги скрыты, многих документов, к делу необходимо нужных, не имеется вовсе, а от других оторваны и утрачены листы, отчего оные суть неполны. В производстве самого следствия прилагаемо было старание к открытию обстоятельств малозначащих, а важнейшие, как оскорбление императорского величества и существование злоумышленных обществ, кои бы можно было обнаружить ещё в 1822 году и тем предупредить известные происшествия, хотя были в виду генерала Сабанеева, но оставлены им без внимания» (94, 371–372).