Отстранённость от темы Отечественной войны 1812 года чувствуется и в творениях великого поэта — его больше привлекали фигуры Наполеона и Александра I, хотя обстановка, в которой он находился, и впитываемые им впечатления давали пищу и для отражения в творчестве событий, более близких для русского человека. То есть высочайшая установка на прославление периода заграничных походов невольно сказалась на выборе Пушкиным творческих тем. Словом, невозможно, живя в обществе и не зависеть от него, как говаривали классики.
…Из лиц, с которыми поэт близко сошёлся в Одессе, отметим А. Н. Раевского и А. Ф. Ланжерона.
«Близкий мой приятель». Так Пушкин называл А. Н. Раевского. Он был на четыре года старше поэта. В пятнадцать лет его зачислили на военную службу подпрапорщиком в Симбирский гренадёрский полк.
В конце войны с Турцией Александр находился в армии с отцом. В Отечественную войну 1812 года отличился в сражении под Салтановкой и был произведён в подпоручики.
— Мой сын Александр храбрец, — говорил по этому поводу генерал Н. Н. Раевский, — получил чин и орден Святого Владимира. Я надеюсь, что он продвинется и получит золотую шпагу.
Золотую шпагу Александр получил за храбрость, проявленную в трёхдневном сражении под Красным. В двадцать два года был полковником, служил в Петербурге, тогда-то и познакомился с Пушкиным, но сблизились они только летом 1820 года на Кавказских Минеральных Водах:
С ним подружился я в то время.
Мне нравились его черты,
Мечтам невольная преданность,
Неподражательная странность
И резкий, охлаждённый ум.
Я был озлоблен, он угрюм;
Страстей игру мы знали оба;
Томила жизнь обоих нас;
В обоих сердца жар угас;
Обоих ожидала злоба
Слепой Фортуны и людей
На самом утре наших дней.
Затем была совместная поездка в Крым, встречи в Каменке и Киеве, тесное общение в Одессе и горькое разочарование в друге в Михайловском. А с каких надежд начиналось «утро» их отношений! Александр Раевский отличался яркой индивидуальностью. Человек блестящего и саркастического ума, он обладал всеразлагающей иронией. Современники называли его циником, воплощением духа отрицания, неверия, демонизма и прозвали Мельмотом — разочарованным человеконенавистником. Разность натур Пушкина и его нового приятеля вызывала их интерес друг к другу. Молодой поэт, увлечённый необычным и возвышенным, романтикой жизни, столкнулся со скептиком, охладелым человеком. Язвительное отрицание, душевный холод и равнодушие к жизни в сочетании с образованностью и большим умом привлекли Александра Сергеевича в тёзке. Он искал его общества и вскоре почти полностью подпал под его влияние.
Мне было грустно, тяжко, больно,
Но, одолев меня в борьбе,
Он сочетал меня невольно
Своей таинственной судьбе —
Я стал взирать его очами,
С его печальными речами
Мои слова звучали в лад, —
писал Александр Сергеевич в черновиках «Евгения Онегина».
В 1820 году Пушкин создал поэму «Кавказский пленник». Начал он её в августе в Гурзуфе, закончил 23 февраля следующего года в Каменке, имении Давыдовых. То есть поэма писалась в начальный период сближения с Александром Раевскии и «моделью» её героя в значительной мере стал новый друг с его страстным характером при внешней холодности:
Давно, давно привыкнул он
Себя таить в душе глубокой.
В самом себе привыкнул он
Таить… и скорбь, и наслажденье
Противу злобы хладный камень
Среди гонений, средь пиров
Везде казался хладный камень.
Отражая в характере пленника равнодушие к жизни и к её наслаждениям, преждевременную старость души — эти отличительные черты молодёжи начала XIX столетия — Пушкин имел перед собой типичного её представителя в лице Александра Раевского. В нём эти черты выступали с особой резкостью и были особенно близки поэту, испытавшему уже немало разочарований. Укреплению последних немало содействовал новый друг.:
Моё беспечное познанье
Лукавый демон возмутил,
И он моё существованье
С своим навек соединил.
Пушкин называл тёзку учителем в делах нравственных.
Чему же Раевский научил своего адепта?
Взглянул на мир я взором ясным
И изумился в тишине;
Ужели он казался мне
Столь величавым и прекрасным?
Чего, мечтатель молодой,
Ты в нём искал, к чему стремился,
Кого восторженной душой
Боготворить не устыдился?
И взор я бросил на людей,
Увидел их надменных, низких,
Жестоких ветреных судей,
Глупцов, всегда злодейству близких…
По-видимому, не без влияния Александра Раевского Пушкиным была написана поэма «Гаврилиада». В январе — феврале 1821 года поэт встречался с «близким приятелем» в Киеве, а 6 апреля уже набросал план поэмы, представляющей собой пародию на евангельский рассказ о благовещении, то есть о возвещении Марии устами архангела Гавриила воли Божией о зачатии и рождении Иисуса Христа от Духа Святого. В интерпретации Пушкина этот евангельский сюжет выглядит так:
«Это как?» — спросят некоторые читатели, прытко перешагнувшие от полного неверия к показному почитанию Всевышнего. А вот читайте:
Одной рукой цветочек ей подносит,
Другая мнёт простое полотно
И крадется под ризы торопливо,
И лёгкий перст касается игриво
До милых тайн… Всё для Марии диво…
Она молчит, но вдруг не стало мочи,
Едва дыша, закрыла томны очи,
К лукавому склонив на грудь главу,
Вскричала: «Ах!»… и пала на траву…
Это картина первая, а вот вторая:
Потупя взор, прекрасная вздыхала,
И Гавриил её поцеловал.
Смутясь, она краснела и молчала;
Её груди дерзнул коснуться он…
«Оставь меня!» — Мария прошептала,
И в тот же миг лобзаньем заглушён
Невинности последний крик и стон…
Так, по Пушкину, архангел Гавриил донёс до Марии благостную весть о предстоящем визите Всевышнего, который не замедлил явиться в образе птицы:
И что же? Вдруг мохнатый белокрылый
В её окно влетает голубь милый,
Над нею он порхает и кружит
И пробует весёлые напевы,
И вдруг летит в колени милой девы,
Над розою садится и дрожит,
Клюёт её, колышется, вертится
И носиком и ножками трудится.
Рукописные списки поэмы расходились в узком кругу интеллигенции, и, что характерно, до 1828 года никто не выдал автора властям предержащим. То есть «критика» святого писания была воспринята с внутренним одобрением, хотя трудно назвать критикой прямое кощунство: Пушкин поставил под сомнение чистоту Богородицы в вопросе об отцовстве Иисуса Христа (за подобные «шутки» в средние века жгли на кострах).
Словом, влияние Александра Раевского на поэта было самым отрицательным, и Пушкин довольно быстро начал понимать это:
Печальны были наши встречи:
Его улыбка, чудный взгляд,
Его язвительные речи
Вливали в душу хладный яд.
Неистощимой клеветою
Он провиденье искушал;
Он звал прекрасное мечтою;
Он вдохновенье презирал;
Не верил он любви, свободе;
На жизнь насмешливо глядел —
И ничего во всей природе
Благословить он не хотел.
Современники узнавали в «Демоне» Раевского, видели в пушкинском герое черты его облика и душевного склада. Это признавали и близкие родственники Раевского, люди, хорошо его знавшие. А. Л. Давыдов, дядя А. Раевского, знал «Демона» наизусть и не раз с самодовольным видом декламировал стихотворение своим знакомым, «восхищаясь тем, что племянник увековечен стихами Пушкина». М. Н. Волконская говорила, «что образ пушкинского „Демона“ создавался не без влияния её брата на поэта, другом которого он был». Она вспоминала, что в Сибири её муж звал Александра Николаевича «демоном», «говоря, что Пушкин тоже называл его так, зная его очень хорошо».
Более пространно на эту тему писал адъютант Н. Н. Раевского-младшего М. В. Юзефович: «А. Н. Раевский, первообраз „Демона“, имел на Пушкина влияние, доходившее до смешного. Например, Пушкин мне сам рассказывал, что с Александром Николаевичем он не мог спорить иначе, как впотьмах, потушив свечи, и что он подходил, как смеясь выражался, из подлости к ручке его девки. Точь-в-точь то же самое рассказывал мне потом Раевский, смеясь над фасинацией (очарованием), какую напустил он на Пушкина. Эту, впрочем, фасинацию испытывал и я. Раевский действительно имел в себе что-то такое, что придавливало душу других».
А. Н. Раевский
Оригинальности личности Александра Николаевича соответствовал его внешний вид. «Одна наружность Александра Раевского, — вспоминал П. И. Капнист, — была такова, что невольно, с первого взгляда, легко могла привлечь внимание каждого, кто даже не был с ним лично знаком: высокий, худой, даже костлявый, с большой круглой и коротко остриженной головой, с лицом тёмно-жёлтого цвета, с множеством морщин и складок, — он всегда (я думаю, даже когда спал) сохранял саркастическое выражение, чему, быть может, немало способствовал его очень широкий с тонкими губами рот. Он, по обычаю двадцатых годов, всегда был гладко выбрит, и хотя носил очки, но они ничего не отнимали у его глаз, которые были очень характеристичны. Маленькие, изжёлта-карие, они всегда блестели наблюдательно живым и смелым взглядом, с оттенком насмешливости, и напоминали глаза Вольтера. Раевский унаследо