И руководитель Северного общества благословил его на это: — Любезный друг, ты сир на сей земле; ты должен собою пожертвовать: убей завтра императора.
Царя Пётр Григорьевич не убил, но без дела 14 декабря не сидел: смертельно (и подло) ранил героя войн с Наполеоном генерал-губернатора Петербурга графа М. А. Милорадовича; убил полковника Стюрлера и ранил свитского генерала; прогнал митрополита Серафима, подошедшего с крестом в руках увещевать восставших. По этим деяниям Следственный комитет так характеризовал Каховского: «Неистовый, отчаянный и дерзкий».
В этом дерзком и неистовом подпоручике уживались железная воля и сентиментальность. В беседе с императором Пётр Григорьевич был растроган «пониманием» Николаем I бедствий России и 17 декабря писал ему: «Я полюбил Вас, как человека, и хочу любить, как монарха». Но раскрываться всё же Каховский не торопился. Только после трёх месяцев крепостного режима и сильнейших нравственных пыток, когда Следственный комитет уже в мельчайших деталях знал степень его виновности, он, нервно истерзанный, заявил:
— Ради Бога, делайте со мной что хотите и не спрашивайте меня ни о чём. Я во всём виноват.
Пётр Григорьевич добавил, что умереть он сумеет. А умирать ему пришлось труднее всех: при прощании декабристов перед казнью друг с другом никто не подошёл к нему. Начальник кронверка Петропавловской крепости[55] В. И. Беркопф вспоминал:
— Пестель был слабее и истомлённее прочих. Он едва переступал по земле. Когда он, Муравьёв-Апостол, Бестужев и Рылеев были выведены на казнь, уже не в мундирных сюртуках, а в рубашках, они расцеловались друг с другом как братья, но когда последним вышел Каховский, ему никто не протянул руки. Причиною этого было убийство графа Милорадовича, учинённое Каховским, чего никто из преступников не мог простить ему и перед смертью (52, 198).
…Встречи Пушкина с Каховским сомнительны. Только об одной есть упоминание С. М. Салтыковой (жены А. А. Дельвига) в письме подруге от 22 августа 1824 года.
Кстати. Победа над Наполеоном, так возвысившая Россию, не покончила с преклонением перед Францией и поверженным императором. Русские дворяне по-прежнему говорили и писали по-французски, читали французскую литературу и бредили Парижем. Идеалом для многих оставался Наполеон. И что удивительно, этого поветрия не избежали и декабристы, наиболее мыслящая часть русского общества. В одной из бесед с Рылеевым Пестель говорил: «Вот истинно великий человек! По моему мнению, если иметь над собою деспота, то иметь Наполеона. Как он возвысил Францию! Сколько создал новых фортун! Он отличал не знатность, а дарования!» (43, 49)
Наполеоновские замашки Пестеля помешали сближению Северного и Южного обществ декабристов. Руководители Северного общества заподозрили Пестеля в претендовании на роль диктатора, а Рылеев заявил:
— Пестель человек опасный для России и для видов общества.
Не избежал преклонения перед недавним врагом Отечества и Муравьёв-Апостол, так походивший в детстве на Наполеона. Михайловский-Данилевский писал: «Во время четырёхдневного командования своего Муравьёв брал все военные предосторожности. Проезжавших задерживали и провожали к нему. И он их обыкновенно сам расспрашивал, становясь, в подражание Наполеону, со сложенными накрест на груди руками. Неудивительно, что в продолжение кратковременного своего командования бунтовщиками он старался подражать Наполеону, находя, может быть, некоторое подобие в положении своём с тем, в котором Бонапарте был во время побега своего с острова Эльба» (43, 47).
Титаническая фигура Наполеона до сего дня будоражит воображение честолюбцев во всех областях человеческой деятельности, о чём Пушкин высказал замечательную мысль, приводившуюся выше.
И. М. Пущин В 1826 году Пушкин работал над шестой главой «Евгения Онегина». На рукописи сохранились портреты героев Сенатской площади: П. И. Пестеля, И. И. Пущина, В. К. Кюхельбекера и К. Ф. Рылеева. Первый и последний из названных — руководители тайных обществ, средние — их рядовые участники, но главное (для нас) — друзья Александра Сергеевича.
С именем Пущина связан ряд стихотворений великого поэта: «К Пущину», «Воспоминание» (К Пущину), «Помнишь ли, мой брат по чаше», «Надпись на стене больницы», «В альбом Пущину», «Мой первый друг», а также отдельные строфы и упоминания в стихотворениях «Пирующие студенты», «Мы недавно от печали», «Моё завещание друзьям», «19 октября», «19 октября 1827».
Пущин был внуком адмирала и сыном генерал-интенданта флота. Дед лично определил Ивана в лицей. Знакомство его с Пушкиным состоялось на приёмных экзаменах:
— Я слышу: Александр Пушкин! — выступает живой мальчик, курчавый, быстроглазый, несколько сконфуженный. По сходству ли фамилий, или по чему другому, несознательно сближающему, только я его заметил с первого взгляда.
А дальше было шесть лет совместной учёбы и весёлого препровождения времени:
Товарищ милый, друг прямой,
Тряхнём рукою руку,
Оставим в чаше круговой
Педантам сродни скуку:
Не в первый раз мы вместе пьём,
Нередко и бранимся,
Но чашу дружества нальём —
И тотчас помиримся.
4 мая 1815 года Пущину исполнилось 17 лет. Конечно, друзья отметили это событие, и Александр пожелал другу:
Дай Бог, чтоб я, с друзьями
Встречая сотый май,
Покрытый сединами,
Сказал тебе стихами:
Вот кубок, наливай!
Веселье! Будь до гроба
Сопутник верный наш,
И пусть умрём мы оба
При стуке полных чаш.
5 сентября того же года друзья устроили тайную пирушку, закончившуюся строжайшим взысканием, что немало не озаботило их. В стихотворении «Воспоминание» Пушкин спрашивал приятеля:
Помнишь ли друзей шептанье
Вкруг бокалов пуншевых,
Рюмок грозное молчанье,
Пламя трубок грошевых?
Закипев, о сколь прекрасно
Токи дымные текли!..
Вдруг педанта глас ужасный
Нам послышался вдали…
И бутылки вмиг разбиты,
И бокалы все в окно —
Всюду по полу разлиты
Пунш и светлое вино.
Учился Пущин с редким для его возраста прилежанием. Профессор российского и латинского классов Н. Ф. Кошанский так аттестовал его: «Иван Пущин один из тех немногих, кои при счастливых способностях отличаются редким прилежанием. Он соединяет понятливость с рассуждением и, кажется, лучше ищет твёрдых, нежели блистательных успехов».
Пущин пользовался авторитетом у однокашников. В одной из «национальных» песен лицея ему предрекали неомрачаемое будущее:
Не тужи, любезный Пущин,
Будешь в гвардию ты пущен…
Мы ж нули, мы нули,
Ай-люли-люли-люли.
В числе немногих Пущин был выпущен не в статскую, а в военную службу — офицером в гвардию. Оставляя стены лицея, Пушкин вписал в альбом друга следующие трепетные строки:
Взглянув когда-нибудь на тайный сей листок,
Исписанный когда-то мною,
На время улети в лицейский уголок
Всесильной, сладостной мечтою.
Ты вспомни быстрые минуты первых дней,
Неволю мирную, шесть лет соединенья,
Печали, радости, мечты души твоей,
Размолвки дружества и сладость примиренья.
И. И. Пущин
Всю свою короткую жизнь Пущин неизменно пользовался уважением окружающих. Он был олицетворением справедливости, правды и высокого ума. Он ничего не хотел для себя, но для других. Для него все люди были равны, и он хотел счастья для всех. Поэтому вступил в ряды «Священной артели» — первой преддекабристской организации. Затем состоял членом Союза спасения, Союза благоденствия и Северного общества. В последнее привлёк Рылеева, который возглавил его.
Конечно, рядом с собой Большой Жанно, как звали Пущина лицеисты, хотел видеть своего друга, но:
— Первая моя мысль была — открыться Пушкину: он всегда согласно со мною мыслил о деле общем, по-своему проповедовал в нашем смысле — и изустно и письменно, стихами и прозой. Не знаю, к счастью ли его или несчастью, он не был тогда в Петербурге, а то не ручаюсь, что в первых порывах, по исключительной дружбе моей к нему, я, может быть, увлёк бы его с собою. Впоследствии, когда думалось мне исполнить эту мысль, я уже не решался вверить ему тайну, не мне одному принадлежавшую, где малейшая неосторожность могла быть пагубна всему делу. Подвижность пылкого его нрава, сближение с людьми ненадёжными пугали меня (36, 160).
После окончания лицея редкие встречи случались у общих знакомых — чаще всего у Дельвига и братьев Тургеневых. Затем их разлучила ссылка поэта. 11 января 1825 года встретились в Михайловском, куда Пущин приехал навестить друга. Вспоминая об этом, Пушкин писал:
Мой первый друг, мой друг бесценный!
И я судьбу благословил,
Когда мой двор уединённый,
Печальным снегом занесённый,
Твой колокольчик огласил…
Это стихотворение Александр Сергеевич написал 13 декабря 1826 года, в канун первой годовщины восстания декабристов. Пущин, осуждённый на вечную каторгу в Сибирь, получил его 5 января 1828 года, когда его привезли в Читу. Это была последняя (заочная) встреча с поэтом, о которой он позднее писал: «Что делалось с Пушкиным в годы моего странствования по разным мытарствам, я решительно не знаю. Знаю только и глубоко чувствую, что Пушкин первый встретил меня в Сибири задушевным словом. В самый день моего приезда в Читу призывает меня к частоколу А. Г. Муравьёва и отдаёт листок бумаги, на котором неизвестною рукой написано было: „Мой первый друг, мой друг бесценный…“ Отрадно отозвался во мне голос Пушкина! Преисполненный глубокой, живительной благодарности, я не мог обнять его, как он меня обнимал, когда я первый посетил его в изгнанье. Увы, я не мог даже пожать руку той женщине, которая так радостно спешила утешить меня воспоминанием друга, но она поняла моё чувство без всякого внешнего проявления, нужного, может быть, другим людям и при других обстоятельствах. А Пушкину, верно, тогда не раз икнулось» (36, 167).