Узнал я изгнанье, узнал я тюрьму,
Узнал слепоты нерассветную тьму,
И совести грозной узнал укоризны,
И жаль мне невольницы милой отчизны.
М. Ф. Орлов. В январском письме В. А. Жуковскому, по-видимому, уже зная о первых арестах членов тайных обществ, Пушкин указал на круг своих знакомств в Кишинёве: майор Раевский, генералы Пущин и Орлов.
В. Ф. Раевский был арестован ещё в феврале 1822 года. Генерал П. С. Пущин являлся основателем масонской ложи «Овидий», а М. Ф. Орлов — членом «Союза благоденствия» и главой его Кишинёвского отделения. Он считал, что Россия не должна оставаться в стороне от всемирного революционного процесса. Поэтому в январе 1821 года на московском съезде «Союза благоденствия» предложил немедленное вооружённое выступление, ядром которого должна была стать 16-я дивизия, готовая, по его мнению, к революционным действиям. Это предложение не было принято делегатами съезда. Тогда Орлов объявил о своём разрыве с тайным обществом.
С этого момента Михаил Фёдорович отошёл от революционной деятельности, что, однако, не спасло его от преследования царским самодержавием. За Орловым уже давно велась слежка. В вину ему вменялось то, что он встал на сторону солдат в выступлении против ротного командира, попустительствовал распространению в дивизии нежелательных для правительства взглядов, пытался поднять образовательный и культурный уровень рядовых и т. п. За революционную пропаганду был арестован его подчинённый В. Ф. Раевский, «первый декабрист». А вскоре и сам Орлов получил приказ «состоять по армии» без нового назначения. Это было равносильно отставке и означало конец военной карьере.
Годы, оставшиеся до восстания на Сенатской площади, Михаил Фёдорович прожил в беспокойстве и смятении. Тревожили неопределённость положения и вопросы следователей, присылаемые из Тирасполя и Кишинёва. «Вопрос: „Зачем он, Орлов, назначил Раевского вести дивизионную школу?“ Ответ: „Признав в нём способности ума, трудолюбие, желание быть употреблённым по сему предмету и, сверх того, познания, приобретённые в университетском воспитании, я поручил ему временно управление школы, и после короткого моего отсутствия, заметив в юнкерах большие успехи, я сделал общее положение и оставил его постоянным начальником. Пусть тот, кто меня обвиняет в назначении Раевского, назовёт хоть одного штаб-офицера 16-й дивизии, которого мог бы я с пользою назвать начальником школы. В течение сего времени я заметил только в нём несколько пылких выражений, таких каковым сам я был подвержен в моей молодости и коих теперь не упомню. Строгие наставления от меня и действие собственного его рассудка и в сём случае имели полезное влияние. В конце 1821 года Раевский был таков, каковым бы желал всегда его видеть“»(94, 204).
Находясь сам в «подвешенном» состоянии, Михаил Фёдорович отчаянно защищал бывшего подчинённого. Владимир Федосеевич отвечал тем же:
Скажите от меня Орлову,
Что я судьбу мою сурову
С терпеньем мраморным сносил,
Нигде себе не изменил.
И в дни убийственныя жизни
Немрачен был, как день весной,
И даже мыслью и душой
Отторгнул право укоризны.
Отказавшись от претворения слова в дело, Орлов остался верен передовым идеям своего времени. Зная это, его старые друзья старались остеречь Михаила Фёдоровича от импульсивных поступков. Начальник штаба 2-й армии П. Д. Киселёв убеждал: «Все твои суждения в теории прекраснейшие, в практике неисполнительные. Многие говорили и говорят в твоём смысле, но какая произошла от того кому польза?.. Везде идеологи, вводители нового в цели своей не успели, а лишь ждали предлог к большему и новому самовластию. В суждениях моих могу ошибаться, но цель есть благонамеренная — и потому одинаковая с твоею. Разница в том, что ты даёшь волю воображению твоему, а я ускромляю своё; ты ищешь средство к улучшению участи всех и не успеешь, а я — нескольких, и успеть могу; ты полагаешь, что исторгнуть должно корень зла, а я хоть срезать дурные ветви; ты определяешь себя к великому, а я к положительному… Я предпочитаю действие, сколь ни малое, но точное, — всем великим, обширным замыслам и блаженству, единственно на красноречивых прениях основанному» (94, 199–200).
Хотя Орлов и отошёл от тайных обществ, руководители их считали его своим человеком и прочили в министры Временного правительства. Накануне восстания декабристов с этим предложением к нему был направлен корнет П. Н. Свистунов, который в дороге узнал о трагедии на Сенатской площади и уничтожил данное ему письмо.
Михаил Фёдорович был арестован в Москве 21 декабря. Его первый допрос проводил сам царь, оставивший об этом следующую запись: «Быв с ним очень знаком, принял я его как старого товарища и сказал ему, посадив с собой, что мне очень больно видеть его у себя без шпаги, что, однако, участие его в заговоре нам вполне известно и вынудило его призвать к допросу, но не с тем, чтобы слепо верить уликам на него, но с душевным желанием, чтоб мог вполне оправдаться».
Хотя Орлов и не был «товарищем» императора, он хорошо знал цену его словам.
— Он слушал с язвительной улыбкой, как бы насмехаясь надо мной, — вынужден был признаться Николай I, — отвечал, что ничего не знает, ибо никакого заговора не знал, не слышал и потому к нему принадлежать не мог. Всё это было сказано с насмешливым тоном и выражением.
На допросах в Следственном комитете и у самого императора Михаил Фёдорович держался с достоинством и почти всё отрицал. В связи с этим в журнале комитета появилась запись о том, что в показаниях Орлова не видно чистосердечности и объяснения его признаны неудовлетворительными.
Михаилу Фёдоровичу не удалось скрыть своего сочувствия восставшим, и он бросил в лицо их обвинителям:
— Теперь легко сказать: «Должно было донести», ибо всё известно и преступление совершилось. Но, к несчастью их, обстоятельства созрели прежде их замыслов и вот отчего они пропали.
Фразу подследственного о неблагоприятном стечении обстоятельств (ясно ведь, что надеялся на обратное, а значит, на победу восстания!) Николай I подчеркнул дважды, над словами «к несчастию» поставил 11 восклицательных знаков, а сбоку (на полях) — ещё один огромного размера…
Российского самодержца прямо-таки взбесило это открытое признание подследственного, что он считает поражение восстания несчастием.
Следствие между тем открывало всё новые и новые стороны «преступной» деятельности Михаила Фёдоровича. 11 января 1826 года Николай I сообщал брату Константину в Варшаву: «Якубович только что изобличён: он признался в намерении убить нашего ангела (Александра I), и Орлов знал это».
К счастью для подсудимого, Следственная комиссия не докопалась до другого факта. Накануне ареста Орлова к нему пришёл И. Д. Якушкин и сообщил о разгроме восстания. Вслед за ним приехал П. А. Муханов и заявил, что необходимо выручить арестованных. Для этого он поедет в Петербург и убьёт императора. В ответ Орлов подошёл к нему и поцеловал в лоб.
Таким образом, Михаил Фёдорович не донёс (как это было положено по российскому законодательству) о подготовке покушений даже не на одного, а на двух царей. Но и без этого улик против него было вполне достаточно. Показания декабристов говорили о том, что он был чрезвычайно заметной и популярной фигурой в их среде. Поэтому можно понять недоумение великого князя Константина, писавшего царю после окончания процесса над декабристами: «Одно меня удивляет — поведение Орлова и то, что он как-то вышел сухим из воды и остался не преданным суду».
Да, Орлов избежал участи декабристов — помог брат, Алексей Фёдорович, ближайшее лицо к царю. Но Николай I вскоре пожалел о проявленной слабости, молвив как-то сокрушённо:
— Михаила Орлова следовало повесить первым.
Российский самодержец так никогда и не простил помилованного, обрёкши его на политическую и административную бездеятельность. Очень энергичный и деятельный Михаил Федорович напрасно пытался добиться какого-либо служебного назначения. В отчаянии он подал прошение о зачислении рядовым в армию и получил отказ. Но в 1831 году ему всё же разрешили поселиться в Москве. При этом городским властям было передано личное указание Николая I: за Орловым смотреть и смотреть строго. Это предписание неукоснительно выполнялось до последних дней Михаила Фёдоровича, неимоверно стесняя его действия и поступки.
В старой столице Орлов наконец-то нашёл какие-то точки приложения для выхода своей неуёмной энергии: общение с людьми науки и культуры; участие в заседаниях Московского общества испытателей природы; создание Московского художественного общества и художественного класса (будущее Московское училище живописи, ваяния и зодчества). Здесь же он написал великолепный экономический труд «О государственном кредите», хлопотал о его издании и удивлялся, что правительство не спешило с этим.
— Неужели можно отвергать мысли, полезные для всего общества, единственно от того, что они принадлежат человеку, находящемуся в бедствии и опале? — недоумевал Михаил Фёдорович.
Повсюду стесняемый в своих действиях и порывах Орлов писал А. Н. Раевскому, старшему сыну героя Отечественной войны 1812 года: «Я чувствую довольно силы в самом себе, чтобы служить не для карьеры, а из гражданского долга. Ведь чего я в сущности хочу? Несколько более широкой деятельности, потому что я чувствую в себе больше способностей, чем могу применить в моей обстановке».
Но в условиях самодержавного произвола, постоянной полицейской слежки и беззастенчивого пресечения всякой инициативы со стороны опального Орлов не смог выразить всю мощь своей натуры.
М. Ф. Орлов
Это постепенно родило состояние безысходности и психической угнетённости.
Отрешённость от гражданской деятельности привела к ранней гибели (в 54 года) этой незаурядной личности. Михаил Фёдорович скончался 19(30) марта 1842 года, в день 28-й годовщины капитуляции Парижа, в самый знаменательный день его в общем-то несостоявшейся жизни. Это чутко почувствовал А. И. Герцен, писавший: «Несчастное существование от того только, что случай хотел, чтобы он родился в эту эпоху и в этой стране».