Невероятно, но судьям пришлось оправдываться перед подследственным:
— Комиссия, будучи уверена, что тот, кто принадлежал к тайным обществам, совсем другое мог иметь понятие о любви к Отечеству и не может называться истинным патриотом, потому и спросила Вас по Вашим же словам: какой патриотизм управлял Вами?
Долголетнее заключение не сломило Раевского, а укрепило его волю и желание противостоять власть предержащим. В своих ответах следователям он был логичен и дерзок:
— Хотя принадлежал я к тайному обществу, но я не нарушил нигде и ни в каком отношении присяги моей. Тайные общества не воспрещены были верховной властию, что доказывается многими ложами вольных каменщиков. А с воспрещения, т. е. от 1822 года я не принадлежал ни к какому тайному обществу (94, 363).
На письменные вопросы Следственного комитета Раевский писал «диссертации», и следователи вынуждены были разбираться в них, оставляя Владимира Федосеевича время от времени в покое. В один из таких моментов Раевский стал невольным свидетелем казни своих единомышленников. «В пристройке Кронверкской куртины был дом, принадлежащий бывшему коменданту Сафонову. Чуть свет я услышал необыкновенный стук вдали. Окно моё было прямо против дома. Я был в 3-м номере Кронверкской куртины[61]. Направо от дому, шагах во ста, на крепостном укреплении стояла толпа людей. Это было часа в четыре утра. Тусклое окно мешало сначала видеть хорошо, но с рассветом я увидел очень ясно, что на валу сделана платформа, поставлено два столба и на столбах перекладина. Вслед за тем рота Павловского гвардейского полка вошла в ворота и стала лицом к дому. Чрез несколько минут въехали двое дрожек. На одних был протопоп Казанского собора, на других пастор. Они вошли в дом. У дверей стояли шесть часовых.
В этом доме находились, как всё это я узнал после, Пестель (лютеранин), Сергей Муравьёв-Апостол, Рылеев, Каховский и Бестужев-Рюмин. Через полчаса из этого дома вышли один за одним пять человек, осуждённых на смерть. Они шли один после другого под конвоем с обеих сторон солдат Павловского полка. Все они были одеты в белых длинных саванах. У каждого на груди была привешена чёрная доска с надписью: преступник такой-то. Они взошли на вал и потом на платформу.
На перекладине было привязано пять верёвок с петлями. Внизу стояла скамейка.
Осуждённые были в ножных кандалах, им очень трудно было стать на скамейку, но им помогли. Потом два человека в куртках начали накладывать петли на каждого и, когда кончили, дёрнули скамейку из-под ног. Двое остались на виселице, трое упали: Муравьёв-Апостол, Рылеев и Пестель. Их стащили с платформы и опять поставили на скамейку, надели петли крепче, дёрнули скамейку, и они остались на виселице. Через полчаса трупы сняли, сложили на телегу и увезли в ворота. Рота сделала направо и вышла — раздался новый стук. Виселицу и платформу разобрали.
Остальных осуждённых вывели из каземата. Снимали с них ордена, эполеты и ломали шпаги над головами и бросали в разведённый огонь» (94, 342–343).
После казни руководителей революционного движения царь отбыл в Москву на коронацию, за ним в старую столицу потянулось его ближайшее окружение, и следствие по делу Раевского опять было отложено. Окончательный приговор Владимиру Федосеевичу был вынесен только 15 октября 1827 года, через 2077 дней после ареста. Раевского лишили дворянства и сослали на вечное поселение в Сибирь. Владимир Федосеевич предвидел такой исход своего долгого томления по тюрьмам. Ещё в стихотворении «К друзьям в Кишинёв» (март 1822) он писал:
Исчезнет всё, как в вечность день;
Из милой родины изгнанный,
Средь черни дикой, зверонравной
Я буду жизнь влачить, как тень,
Вдали от ветреного света,
В жилье тунгуса иль бурета,
Где вечно царствует зима
И где природа как тюрьма;
Где прежде жертвы зверской власти,
Как я, свои влачили дни;
Где я погибну, как они,
Под игом скорбей и напастей.
Государственного «крестьянина» Владимира Федосеевича, сына Раевского, привезли в село Олонки Идинской волости Иркутской губернии, где он и провёл сорок пять лет своей жизни. В ссылке Раевский написал воспоминания, которые начинаются с рассказа о Пушкине, друге его молодости: «Я Пушкина знал как молодого человека со способностями, с благородными наклонностями, живого, даже ветреного, но не так, как великого поэта, каким его признали на святой Руси за неимением ни Данте, ни Шекспира, ни Шиллера и прочих знаменитостей. Пушкина я любил по симпатии и его любви ко мне самой искренней. В нём было много доброго и хорошего и очень мало дурного. Он был моложе меня пятью или шестью годами. Различие лет ничего не составляло. О смерти его я очень, очень сожалел и, конечно, столько же, если не более, сколько он о моём заточении и ссылке» (94, 267).
…Отвечая на вопрос Следственного комитета о цели тайного общества, в котором он состоял, Раевский говорил:
— Цель есть то нравственное совершенство, та высокая любовь к добродетели, которая научает нас при всех изменениях судьбы, не преступая обязанностей своих, быть в союзе со своею совестью и, опираясь на чистую веру, не бледнеть в последнюю минуту жизни.
Первый декабрист Владимир Федосеевич Раевский мужественно перенёс долгое тюремное заключение и терзания следствия. Он не выдал ни одного из членов «Союза благоденствия» и, конечно, не бледнел в последние минуты своего бытия — жизнь он прожил достойно.
«Мой Пушкин»
8 сентября. Через пять месяцев после восстания на Сенатской площади Пушкин, не потревоженный властями, решился просить царя об освобождении из сельского заточения. Николай I не доверял поэтам, склонным, по его мнению, к утопиям и вообще к мыслям, расшатывающим основы государственности. Но он хорошо усвоил наставления своего предшественника на российском престоле.
— Запомни, — говорил ему Александр, — поэзия для народа играет приблизительно ту же роль, что музыка для полка: она усиливает благородные идеи, разгорячает сердца, она говорит с душой посреди печальных необходимостей материальной жизни.
Поэтому император был не прочь привлечь поэта на свою сторону, но на слово (обращение Александра Сергеевича от 11 мая 1826 года) ему не поверил. В Псков был направлен чиновник Коллегии иностранных дел Бошняк. Сведения, собранные им, характеризовали Пушкина вполне положительно. Отличился только П. С. Пущин, отставной генерал, бывший глава кишинёвской масонской ложи. Он нашёл подозрительным поведение поэта:
— Пушкин дружески обходится с крестьянами, брал за руку знакомых, здороваясь с ними.
Даже в верховой езде соседа генерал видел опасный уклон и говорил, что после езды Пушкин «приказал человеку своему отпустить лошадь одну, говоря, что всякое животное имеет право на свободу».
Бошняк был большим поклонником знаменитого поэта, а главное — разумным человеком, поэтому в отчёте о своём расследовании написал: «Пушкин не действует к возмущению крестьян. Он действительно не может быть почтен, по крайней мере ныне, распространителем в народе слухов, а ещё меньше возмутителем. Я, согласно с данным мне повелением, и не приступил к арестованию его» (88, 134).
Так вместо предполагавшегося ареста 8 сентября Александр Сергеевич предстал перед новым владыкой Российской империи. Царь принимал его в чертогах Чудова дворца. Обстановка в обширном помещении была спокойной и торжественной. В мраморном камине потрескивали поленья. Перед камином стоял высокий мужчина, затянутый в мундир. Полные бёдра, живот втянут, грудь колесом. Продолговатое лицо с лучистыми глазами, фиксирующий взгляд. Пушкину стало не по себе. Вернулись сомнения и страхи. Что его ждёт? В кармане у него был листок с новым стихотворением «Пророк», заканчивавшимся строками:
Восстань, восстань, пророк России,
В позорны ризы облекись
И с вервием вокруг смиренной выи
К убийце гнусному явись![62]
Николай I
Решил, если царь будет грозить ссылкой, он вручит ему эти стихи — по крайней мере красивый конец. К счастью, это был не конец, а начало… весьма благожелательного разговора российского владыки с одним из его подданных. Александр Сергеевич рассказывал позднее: «Фельдъегерь всего в пыли ввёл меня в кабинет императора, который сказал мне:
— А здравствуй, Пушкин, доволен ли ты, что возвращён?
Я ответил, как следовало в подобном случае. Император долго беседовал со мною и спросил меня:
— Пушкин, если бы ты был в Петербурге, принял ли бы ты участие в 14 декабря?
— Неизбежно, государь; все мои друзья были в заговоре, и я был бы в невозможности отстать от них. Одно отсутствие спасло меня, и я благодарю за то небо.
— Ты довольно шалил, — возразил император, — надеюсь, что теперь ты образумишься и что размолвки у нас вперёд не будет. Присылай всё, что напишешь, ко мне; отныне я буду твоим цензором» (95, 195).
На первый вопрос царя Пушкин ответил, «как следовало», то есть поблагодарил Николая I за оказанную ему милость.
Вопрос о событиях 14 декабря вызвал «дискуссию»: поэт заявил, что никогда не был врагом своего государя, но был противником абсолютной монархии. На это царь заметил:
— Сила страны — в сосредоточении власти, ибо, где все правят — никто не правит, где всякий — законодатель, там нет ни твёрдого закона, ни единства политических целей, ни внутреннего лада. Каково следствие всего этого? Анархия!
— Кроме республиканской формы правления, которой препятствуют огромность России и разнородность населения, — возразил Пушкин, — существует ещё одна политическая форма — конституционная монархия.
Царь сходу отмёл эту форму власти как непригодную ввиду размеров страны и её общей отсталости.
— Неужели ты думаешь, — увещевал он поэта, — что, будучи конституционным монархом, я мог бы сокрушить главу революционной гидры, которую вы сами, сыны России, вскормили на гибель ей? Неужели ты думаешь, что обаяние самодержавной власти, вручённой мне Богом, мало содействовало удержанию в повиновении остатков гвардии и обузданию уличной черни, всегда готовой к бесчинству и насилию?